Капитан чёрных грешников - Террайль Пьер-Алексис де Понсон дю - Страница 6

В двадцать пять лет господин де Сен-Совер был назначен помощником прокурора в Бриньоле. Три года спустя он вернулся следователем в Экс, и, так уж вышло, влюбился в свою кузину, мадемуазель де Понморо, единственную наследницу, которая прежде чуть не вышла замуж за господина де Венаска.

У всякого провансальского дворянина, даже самого бедного, в Эксе есть особняк, хоть и бывает этот особняк просто лачугой.

Венаски почти круглый год из экономии жили в деревне, но в Эксе и у них был свой флюгер на крыше или, говоря современным языком, собственный дом. Этот дом стоял на площади Альберта, и, опять-таки, — вот ведь совпало! — прямо по соседству с особняком Понморо, владельцем которого после женитьбы стал господин Люсьен де Сен-Совер.

Итак, Симон Барталэ, перевозчик на пароме Мирабо, прекрасно, как мы видели, знавший историю этой семьи, приметил, что барон Анри избегал проезжать мимо Ла Пулардьер, но даже не подозревал, какой таинственный магнит по нескольку раз в неделю притягивал молодого человека к правом берегу Дюрансы.

За три дня до того дня, когда господин де Венаск переезжал Дюрансу в дилижансе, Симон видел его еще верхом на коне.

День был дождливый, и Анри был в широком жандармском плаще-накидке — такие укрывают не только всадника, но и лошадь.

— И несет же вас нелегкая кататься верхом такую погоду! — сказал ему паромщик.

— Я еду в Пейрюи к друзьям на ужин, — ответил Анри де Венаск.

— Так вернетесь, стало быть, поздно?

— Может, сегодня и не вернусь. Но если поеду ночью назад — ты не бойся, я уж постараюсь поспеть вместе с дилижансом. Два раза переправляться тебе не придется, — ответил молодой человек.

На пароме Анри подтянул немного ослабевшую подпругу. Когда он наклонялся, плащ чуть приподнялся, и Симон заметил рукоять пистолета.

Собственно, ничего необыкновенного в этом не было: в 1832 году на юге еще часто ездили верхом и всегда при оружии. К тому же правый берег был землей Монбре-нов — вполне естественно было для Анри соблюдать осторожность.

Он вернулся на другую ночь в то же время, что и альпийский дилижанс.

Симон заметил, что барон бледен и кажется очень грустным.

Но паромщик не посмел задавать вопросы, а только подумал про себя: "Нелегко, должно быть, на душе у господина Анри… "

На левом берегу Анри де Венаск опять сел на коня и погнал его галопом по дороге в Бельрош. Потом прошла еще неделя. Паромщик Симон его больше не видел.

Так откуда же он возвращался?

VI

Чтобы узнать, откуда возвращался Анри де Венаск, нам нужно попасть в замок Монбрен и познакомиться с его хозяевами, то есть с семьей де Сент-Мари.

Несколько слов, которыми обменялись Стрелец с паромщиком, весьма неплохо охарактеризовали этих дворян.

В старом поместье жили двое мужчин, уже в возрасте, и молоденькая девушка.

Господину Жану де Монбрену — старшему, тому, который остался холостяком, — было пятьдесят лет. Он был высок ростом, горбонос, с оливковым цветом лица, немного сутулый и носил окладистую бороду, уже совершенно поседевшую. Несколько лет он состоял на военной службе — с 1814 года, будучи уже немолодым, поступил в королевскую армию, и до 1825-го, когда, вернувшись с испанской войны, подал в отставку.

Господин Жан де Монбрен был охотником и земледельцем, по характеру довольно замкнутым — в сердце у него жила только одна любовь и только одна ненависть.

Имя той ненависти — Венаск. Не проходило ни единого утра, чтобы он, растворив окно, не обращал потока проклятий поместью Бельрош, которое видел вдали, на юге, на другом берегу Дюрансы.

А любовь его звалась мадемуазель Марта де Монбрен, его племянница.

Марте исполнилось двадцать лет, и она, между прочим, нисколько не походила на героиню пошлого романа. Прежде всего, она не была белокурой и не хрупкого сложения, глаза у нее были не голубые, алые губы никогда не знали меланхолической улыбки, и она никогда не принимала томных поз, которыми уважающий себя писатель всегда награждает свои создания.

Марта была просто красивой девушкой из плоти и крови, с черными волосами, большими черными глазами, а южное солнце вкупе с южной кровью дали ей ту золотистую кожу, которой так-таки не может быть у северных женщин.

Ростом она была не высока и не мала, милая фигурка была довольно кругленькая, изящная ножка, такие же ручки, улыбка прелестная и ничуть не мечтательная; она, не стесняясь, говорила отцу и дяде, что не собирается век вековать в старом замке, где ветер стонет под дверьми, в обществе полного собрания фамильных портретов.

Несколько лет назад она вышла из монастыря, куда ее поместили после смерти матери, и теперь отец отвозил ее в Экс на два зимних месяца. Она бывала на балу четыре раза в год. Этого ей было мало. Марта страшно скучала и вздыхала всякий раз, когда отец с дядей заговаривали о том, как бы ее выдать замуж.

Так она миновала мыс своего двадцатилетия, а никакой муж так и не объявился на горизонте — вернее сказать, чье бы имя из соседей ни называли при ней, она только кривила губки.

Марта была воспитана как девушка из хорошего дома. Она музицировала, рисовала, хорошо держалась в седле. Она не изображала из себя Диану Вернон[2], но позволяла себе некоторую свободу в манерах и поступках, что не было неприятно ее дяде, в голове которого оставалось множество старомодных мыслей.

Пока муж не сковал ее свободу, Мари пользовалась ею столько, сколько могла. То она мчалась наперегонки с ветром вокруг замка по тропам, отороченным высокими изгородями из боярышника. То брала под мышку альбом и усаживалась в каком-нибудь живописном месте, чтобы зарисовать все вокруг в два карандаша.

С шестнадцати лет Мари жила так в полной свободе, на свежем воздухе и была кумиром всех окрестных жителей. Протестанты и католики, деревенские лавочники и простые крестьяне — все почтительно восхищались ею. Она и сама была добра к несчастным, подавала щедрую милостыню, проведывала больных и ухаживала за ними.

Время от времени люди с правого берега Дюрансы приходили в волнение от непонятного вопроса: "Что ж это мадемуазель Марта замуж-то не выходит?" И красивая, и богатая — вокруг такой женихами только дороги мостить.

Все знали, что у ее дяди в матрасе, как говорится, "зашито кое-что!"

В 1815 году Монбрены получили свою долю при раздаче эмигрантского миллиарда[3]. Им досталось двести тысяч франков. Половина этой суммы ушла на выкуп земель, которые старый Монбрен продал во время революции, но другая половина, как говорили, хранилась золотом в каком-то из тайников замка и предназначалась в приданое для мадемуазель Марты.

Одно время — когда старик Монбрен был убит черными грешниками, и молва обвинила в этом Большого Венаска — утверждали даже, что убийцы как раз потому и явились, что надеялись найти эти сто тысяч франков.

Итак, Марта была красива, богата — но замуж не выходила. Дяде ее было пятьдесят лет, отцу — сорок восемь. Они никогда не разлучались и постепенно привыкли к той мысли, что мрачный и угрюмый замок делается моложе и радостнее оттого, что живет с ними молодая и задорная девушка.

Она не изображала из себя Диану Вернон

Долгое время их поступки диктовались таким простодушным эгоизмом. Марта просилась замуж, и сперва ей отвечали, что она слишком молода, а когда девушке исполнилось восемнадцать, назвали с пяток окрестных дворянчиков, которых она сама тут же отвергла.

А потом… потом, в один прекрасный день, она перестала проситься замуж.

Сначала братья очень обрадовались, но вскоре ее молчание стало их беспокоить. Но Марта все так же лукаво смеялась, все так же веселилась чуть-чуть сумасбродно, и не похоже было, что у нее на сердце какая-нибудь таинственная рана из тех, что потом вдруг оборачиваются глубокой печалью.