Эдгар По в России - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 42

Треск разрываемой бумаги ненадолго заглушил бурчание желудка. И что делать? Положим, после обмена долларов на рубли он мог бы безбедно прожить не меньше недели. Но тогда придется обойтись без Байрона! Набиваться к кому-то в гости, искать приглашения? С удовольствием бы сходил и без приглашения, но не к кому. Всех знакомцев у него в столице империи — раз-два, да обчелся. Искать американского консула в Санкт-Петербурге (впрочем, чего искать, адрес известен), чтобы попросить сотню долларов (хорошо, если даст десять!), можно, но неприлично. Предстоит долгое объяснение, длительная нотация (как же без этого!), а нотаций ему хватало по ту сторону океана. Не исключено, что консул предложит честно заработать деньги на обратную дорогу. Стало быть, к нему потом, когда станет совсем плохо. Жаль, что Александр третьего дня уехал на какие-то загадочные posidelci с gevcami. Предлагал и ему, но при этом русский поэт так заливисто скалил зубы, что Эдгар застеснялся. Вот если бы он предложил perecinutsi v cartishci, то можно бы и поехать, попытаться поправить дела, но Пушкин в карты играть ни разу не предлагал. Надо было ехать к gevcam. Может, там бы и накормили. "Тьфу, ты, — мысленно выругался юноша, — сплошные "может". Наверное, Александр уже вернулся, но злоупотреблять гостеприимством русского поэта было неудобно. Идти к Нику смысла не было. Длинноносый охотно обедал вместе с Эдгаром и Александром, но, когда дело доходило до оплаты счетов, преувеличенно медлительно доставал из карманов медь и начинал так тщательно их считать, что кто-то (обычно это был Пушкин!) не выдерживал и платил.

Надобно хоть как-то дождаться завтра. А завтра привезут Байрона! А там, глядишь, Пушкин подъедет.

Чтобы скоротать вечер и убить голод, Эдгар решил погулять. Но едва вышел за порог, понял, что вечерняя прогулка вряд ли состоится. Из чистого упрямства (ну, раз уж вышел!) дошел до набережной и решил, что на сегодня достаточно.

Поздним осенним вечером в Петербурге тоскливо. С Невы дует ветер, холодно и противно. Самое лучшее — сидеть в кресле, потягивая перед камином теплый грог или горячий чай. Но в номере ни камина, ни даже простой печурки. От огромной печки, которую топят раз в день, до дешевой каморки тепло почти не доходит. Мысленно вздохнув, озябшими пальцами потрогал оставшимися в кармане монеты. Еще раз вздохнул, не услышав веселого звона, а лишь легонький шелест. Доллар, квортер[20] и что-то из серебряной мелочи. Вздохнув в третий раз — прощай, поэма Байрона, юноша свернул в переулок, направляясь на свет одинокой масляной лампы, висевшей над входом. Удивительно, что ее хватало, чтобы осветить деревянные мостки, ведущие прямо к двери.

Эдгар неплохо запомнил уроки Александра, уделявшего время не только достопримечательностям столицы, но и гастрономии. Русский поэт искренне считал, что лучший способ знакомства с его отечеством — это знакомство с кулинарными изысками. Александр водил американца по кофейням, дегустируя свежезаваренный кофе и сдобные булочки. Однако, как заметил По, его новый друг предпочитает кофе или чаю ягодный напиток, именуемый mors и яблоки, запеченные в тесте. Эдгару напиток показался чересчур сладким. Еще Пушкин обожал блюда, именуемые "простыми" — пироги с капустой и овощной суп с мясом. (Было у него какое-то название, короткое, но Эдгар его так и не сумел выговорить — щти? щйти?). Александр объяснял, что если хочешь поесть, то следует идти не в дорогую ресторацию на Невском проспекте, где стол сервирует французский garçon de restaurant (много их после войны с Наполеоном осталось и не все подались работать учителями) французскими же кушаньями, привезенными едва ли не из Анжу, а в трактир, где кормят извозчиков. В ресторации все будет изысканно и красиво, но еды на тарелку положат чуть-чуть, а обдерут как сосенку. Или как липку? Словом, сдерут с тебя шкурку, как с дерева.

Заведению не было ни дорогой ресторацией, ни дешевым kabakom. Скорее, бар средней руки где-нибудь в пригороде Бостона. Ну, разве что стойка пониже, пол засыпан соломой, а не опилками. Вспомнив советы русского друга, принюхался. — нет, здесь не пахло ни луком, ни чесноком, ни иными специями, которыми повара забивали "ароматы" несвежего мяса и тухлой рыбы. Вполне себе приличные запахи — жареного мяса, табака и пива.

Оставив мысль пройти прямо к стойке, пропустить стаканчик-другой (надо же вначале поесть!) Эдгар заколебался, выбирая, куда бы ему пройти. Сомнения разрешил официант — шустрый малый в рубахе навыпуск, опоясанный красным кушаком. Видимо, признав в госте иностранца, официант, или, как это по-русски — polovoi? — произнес дежурное: "Бонжур месье" и, цепко ухватив нового посетителя под руку, провел к пустовавшему столику. Эдгар, обрадованный, что сумеет договориться с официантом о заказе, сопоставимом с его скромными возможностями, выпалил длинную фразу, на что получил снисходительный кивок и очередное: "Бонжур месье!" Видимо, на этом познания гарсона во французском языке исчерпывались. Вздохнув (не в четвертый ли раз?), американец достал из кармана четвертак, положил его на стол и попытался показать жестами, что ему надо. Официант, не моргнув глазом (будто каждый день видел американские монеты), смахнул квортер куда-то под кушак, кивнул, быстро улетучился, а спустя пару минут уже расставлял на столе графинчик с водкой, тарелку с огромным куском мяса, тарелочку с непременными солеными огурцами и ломоть черного хлеба. В России, как уже определил Эдгар, хлеб подавался к любому блюду, хотя он был вкусен сам по себе. Малый даже вознамерился дать на сдачу медную русскую монету, которую Эдгар с легкой долей томления в душе (на эту монетку можно купить полфунта черного хлеба!) отверг.

Общаясь с русскими, Эдгар По знал, что здесь вначале следует выпить, а уж потом есть, но пить на голодный желудок обжигающую русскую водку он не рискнул и потому вначале ополовинил мясо, закусил хлебом.

Еда закончилась, можно было приступить к водке. И тут на Эдгара вдруг нахлынуло…

— May I sit at your table?[21]

Эдгар не сразу понял, что к нему кто-то обращается. И, лишь только выскользнув из пелены, сообразил наконец, что кому-то от него что-то нужно.

— May I sit at your table? — повторил просьбу нежный женский голос.

Вот теперь Эдгар осознал, что сказано было по-английски, но не англичанкой и не американкой — уж слишком правильно была высказана просьба. Похлопав глазами, отгоняя нежданно нахлынувшие строки (записать бы их, да где тут возьмешь чернила и бумагу?), узрел, что за столик просилась красивая молодая особа.

Эдгар По был наивным юношей, но не настолько, чтобы не разбираться в простой вещи — приличные женщины не ходят вечером по барам для извозчиков. Если к тебе подсаживается прекрасная незнакомка, очень даже возможно, что это именно та женщина, которую ты искал всю жизнь. Но, скорее всего, она села за твой стол, чтобы клиент потратил больше денег, чем собирался. А уж что именно ты закажешь: выпивку ли, ее самую — не столько важно. Но отказать женщине в месте за столиком джентльмен не мог, тем более когда вопрос задан на родном языке, пусть и с акцентом.

Среди приятелей бытовало мнение об успехах Эдгара Аллана По у женщин, хотя сам он не распространялся о своих похождениях. А зачем тратить слова, если было достаточно небрежно приподнять бровь, многозначительно похмыкать или снисходительно покивать, когда тема беседы плавно переходит от насущных проблем к прекрасной половине человечества? (В университете это случалось после третьего-четвертого бокала вина, а в казарме — после второй порции виски.)

Эдгар По не считал себя девственником, хотя полагал — совершенно справедливо, что первое (и единственное!) эротическое приключение можно считать таковым с огромной натяжкой. Оно оставило после себя мерзостное послевкусие — потное, давно немытое тело, гнилостный запах изо рта и, самое худшее — снисходительные утешения старой шлюхи, которой неоднократно приходилось иметь дело с неумелыми юнцами: не получилось — ничего страшного, придешь в следующий раз. И теперь, когда желания молодого и здорового тела начинали одерживать верх над рассудком, достаточно было вспомнить вонючую комнатушку дешевой гостиницы Ричмонда, чтобы разум возобладал над плотью.