Алиса в Стране Чудесных Клёнов (СИ) - Арчер Наталия - Страница 32

Музыка в этой комнате слишком громкая, поэтому мне приходится тоже приблизиться почти вплотную, чтобы сказать ему на ухо свой ответ.

— Спасибо за вечеринку, Себастьян. Мы с Дэном уже уходим сейчас. Не подскажешь, пожалуйста, куда мне поставить кружки?

Его грабли до сих пор на моей талии, и он начинает скользить ими вниз, в сторону моих бёдер.

— Не мог бы ты, пожалуйста, перестать меня трогать?

Я дружелюбно улыбаюсь ему, но внутри меня ярость хлещет через край.

— Конечно, сладкая моя, — отвечает он, касаясь моего уха своим горячим дыханием и "случайно" скользя тыльной стороной ладони по моей груди, желая почесать подбородок.

Я делаю шаг назад. Мне не нравится то, что он делает. Люди всегда смотрят на него. Но я стараюсь быть дружелюбной в его доме, поэтому говорю медовым голосом с широкой улыбкой:

— Если ты не хочешь, чтобы я разбила эти красивые фарфоровые кружки о твою пустую голову, держи свои руки при себе, хорошо, сладкий мой? — стараюсь сохранять спокойствие. — Где мне их оставить? — спрашиваю его снова, находясь на грани того, чтобы бросить посуду куда угодно.

Но кружки действительно красивые и дорогие на вид. Они сделаны из какого-то тонкого фарфора, который почти прозрачен. Представив, что у моей мамы были бы такие чашки, она бы очень расстроилась, если бы кто-то их разбил. Поэтому, думая о матери Себастьяна, я хочу сохранить их в целости и сохранности.

Парень что-то обдумывает.

— Кухня наверху, — говорит он мне на ухо. Затем делает паузу, не соблюдая дистанции между нами, и продолжает: — Мы проходили мимо неё по пути вниз, помнишь? Положи их в раковину, пожалуйста.

Он улыбается так искренне и тепло, что мне больше не хочется его бить. Мне жаль его. Себастьян кажется более уязвимым, несмотря на все эти мачо-трюки, которые он использует, чтобы выглядеть крутым. Полагаю, что он в душе не такой. Я знаю от папы, что люди, которые начинают употреблять наркотики, очень несчастны с самого начала. Удовлетворённый, целостный человек не нуждается в усилителях. Наркоманам, с которыми папа иногда работает, обычно не хватает положительных человеческих контактов для поддержания счастья, и они прибегают к употреблению запрещённых или легализованных, как тут, веществ, отчасти в качестве самолечения. Мне бы очень хотелось, чтобы Себастьян в них не нуждался. И он так шикарно выглядит со своими светлыми, короткими кудрями, глазами, цвета лазури, и мужественным телом. Он молод, богат и красив. Он должен быть счастлив, обладая такими характеристиками, разве нет? Что касается меня, то я не хочу причинять ему еще больше неприятностей. Я могу быть его другом. Как и положено дочери психотерапевта.

Я улыбаюсь ему в ответ.

— Хорошо, Себ, спасибо тебе! Приятно было с тобой познакомиться!

Базовая вежливость, надеюсь, не считается совсем уж подлой ложью?

— Мне тоже очень приятно, Элис, — отвечает он, ухмыляясь с недобрым блеском в глазах.

Я чувствую, как мурашки бегут у меня по спине. Те, что не из приятных. Это тот вид, что вызван подсознательным страхом, наверное. Но я стараюсь об этом не думать, хватит с меня этого парня. Я разворачиваюсь и на этот раз упираюсь в Лорен.

Да блин! Пожалуйста, просто дайте мне уйти отсюда!

— Одного Дэнниса недостаточно, да? — она насмешливо приподнимает широкую, но полностью нарисованную бровь. Надеюсь, она не ожидает, что я буду отвечать на этот глупый вопрос? — Я слышала, что есть такие шлюхи, как ты, которые могут быть с несколькими парнями одновременно.

Она криво улыбается, наверное, гордясь своей глупостью.

— А я слышала, что есть такие шлюхи, как ты…

Я хочу что-то добавить, но вместо этого разражаюсь смехом.

Начала уже вполне достаточно, чтобы описать, что я имею в виду. Это нелепо. Я прохожу мимо неё, пытаясь удержаться, чтобы не засмеяться ещё сильнее. Ревность может быть такой уродливой.

О, как же я хочу вернуться домой.

Строю планы: поднимусь наверх, чтобы отнести кружки, а потом мы уйдем с моим парнем. Безо всякого “как бы”. Дэннис и я — теперь точно пара. Эта мысль окрыляет и заставляет почувствовать себя взрослее и счастливей.

Но я не могу избавиться от ощущения, что за мной постоянно наблюдают. Мне нужно уйти как можно скорее, пока у меня не появилась мания преследования в конце этого прекрасного, но психологически утомительного вечера.

К лестнице, ведущей наверх, можно пройти только через большой зал для вечеринок, где нас встречали “с фанфарами” в самом начале. Музыка там чересчур громкая, а свет очень тусклый, так что я почти ничего не вижу, кроме мигающей дискотечной подсветки. Допускаю, что это сошедшие с ума рождественские огни. Здесь их слишком много.

Надеюсь по дороге встретиться с Дэннисом и сказать ему, куда я иду, но это невозможно. Мне остаётся лишь лавировать между конвульсирующими в танце телами, пытаясь не врезаться в кого-нибудь. Ребята здесь немного пьяны. Скорее, много, правда. И единственное, что можно услышать на фоне громкой музыки — это глупый пьяный смех. Я не до конца отсмеялась после встречи с Лорен, поэтому хихикая, отлично вписываюсь в общую картину. Хоть и абсолютно трезвая.

Защищаясь скрещенными на груди руками, вооружённая двумя кружками, я поднимаюсь по лестнице и выхожу на первый этаж.

У меня звенит в ушах. В зале тихо и спокойно. Я вдыхаю полной грудью после того удушливого смрада ночного клуба и ощущаю грандиозную разницу. Тут пахнет… ничем. Запах по-настоящему качественного, чистого, скорее всего, очень дорогого и хорошего… ни-че-го. Это лучше, я полагаю, если сравнивать с тем, что на нижнем уровне, в бейсменте, но и достаточно странно вместе с этим. Разве это место не должно пахнуть чьим-нибудь домом? Мистика какая-то.

На улице давно уже стемнело, а свет на этаже отсутствует. Мне не хочется прикасаться к этим идеально белым стенам, пытаясь найти выключатель, поэтому я медленно иду в направлении большого окна, которое вижу впереди. Оно как раз расположено в кухонной зоне. Надеюсь не наступить на что-нибудь по пути туда. У себя дома я волновалась бы, поэтому осторожничаю, скорее, по привычке. Но тут шансы встретить случайно брошенную вещь настолько же малы, наверное, как наткнуться на снежного йети. Тут же причём, а не в лесу.

Мои глаза привыкают к темноте. Если бы внизу не было этих надоедливых мигалок, я бы видела также хорошо, как и днём, у меня хорошее зрение. Но мне приходится несколько раз зажмуриться, чтобы приспособиться под новое освещение, и это наконец помогает.

Размеры помещения впечатляют. Окно, которое занимает едва ли не всю ширину стены, позволяет уличному свету быть моим освещением не хуже люстры, поэтому я могу легко рассмотреть красивую кухню и столовую. Чистые, наверное, стерильные поверхности блестят как новенькие. Интересно, ест или готовит ли здесь кто-нибудь? Здесь всё, похоже, обжито только на нижнем уровне. Но и там есть что-то вроде своей кухни.

Я вздыхаю. Снова чувствуется какое-то сострадание к Себастьяну. Почему он один на Рождество? Где его родители сегодня вечером? Они вообще здесь живут?

Размышляя обо всех этих вопросах, я мою кружки в раковине, глядя в маленькое окошко перед собой. Отсюда открывается чудесный вид на широкую, аккуратно подстриженную лужайку и элегантную летнюю беседку, защищенную от любопытных соседей высокой живой изгородью. Весной здесь должно быть невероятно роскошно. Я с удовольствием мыла бы посуду в этом доме, если бы мы здесь жили. Но мы не живем в этом доме. Мой дом находится на улице Линкольн, в квартире на четвёртом этаже, и именно поэтому я до сих пор не люблю мыть посуду. Не иначе как это и есть причина. К счастью, у нас есть посудомоечная машина. И два окна с изумительным видом на горы на севере, что ничуть не хуже.

Поставив кружки на забавную по форме сушилку, надеясь, что это не драгоценная инсталляция какого-нибудь современного художника, я прислоняюсь к раковине и смотрю на яркую Луну, выходящую из-за пушистого, белого облака. Но самый замечательный трюк заключается в том, что край облака похож на вуаль, и кажется, что за Луной есть облака. Очевидно, это всего лишь оптическая иллюзия, но она так волшебна, что я не могу отвести взгляд. Это выглядит чудесно. Отлично завершая мой такой же чудесный для меня день в целом.