Бык из моря - Джеллис Роберта - Страница 31

— Я не могу, не могу!.. — Федра с воплем кинулась в объятия Ариадны. — Это кошмар!.. Я не могу этого делать. Ты должна мне помочь!

— Разумеется, помогу, — успокаивающе проговорила Ариадна. — Только сначала скажи, чего ты не можешь.

— Не могу заботиться об этом. Мать не имела никакого права рожать чудовище — и перекладывать на меня заботу о нем!

Ариадна похолодела. Губы ее стыли, но она заставила их двигаться.

— Дитя родилось?

— Дитя?.. — эхом откликнулась Федра и содрогнулась. — Я не знаю, что это. Идем. Ты должна пойти. Она уже страшно злится на меня, потому что оно кричит, а я не могу прикоснуться к нему. Не могу! А служанки сбежали. Идем. Ты должна пойти!

Никому она ничего не должна. Ариадна предупреждала Пасифаю, что нужно вытравить плод; за последствия царицынова отказа она не в ответе. Она отреклась от семьи и могла с чистой совестью сказать, что кровные узы более не связывают ее. Однако все не так просто. Царица родила то, что вложил в ее утробу бог. А Ариадна всю свою жизнь — за исключением последних девяти месяцев — заботилась о Федре. И кроме всего — Федра не забывала о ней. Она приходила в храм, рассказывала новости, сплетничала, шутила. Если Пасифая зла на Федру — девочка обречена на страдания. Ариадна не могла предать Федру ярости матери.

— Идем. Ты должна пойти, — все повторяла Федра. Ариадна сдалась и, выйдя вместе с Федрой за ворота, спустилась с горы. Она так устала от неприязни к матери, что в горле у нее застрял ком и она не могла заставить себя задать хоть один вопрос. Федра тоже молчала, только один раз пробормотав себе под нос:

— Ну почему бы ему не умереть тихо? — И Ариадна вспомнила, как сестра сказала: «Оно кричит».

Тонкий плач был слышен уже на лестнице, что вела на второй этаж. У Ариадны дрогнуло сердце. Крик был надрывный, дитя пищало из последних сил — словно его долго не обихаживали. Федра выпустила ее руку — и Ариадна помчалась бегом.

На пороге она застыла. В комнате воняло. Колыбель качнулась, и усталый плач, затихший было, начался вновь. Ариадна, сжав зубы, сделала несколько быстрых шагов и заглянула колыбель. Дитя было голеньким, лежало на животе, и на первый взгляд в нем — если не считать вони — не было ничего такого уж страшного. Правда, головку и плечи его — до лопаток — покрывала густая черная грива, но у него было две руки и две ноги и по пять пальчиков на каждой из них.

Колыбель выглядела куда страшнее, чем эта спутанная гривка, да и слишком холодно было, чтобы оставлять младенца не только мокрым, но еще и голым. Ариадна вытянула пеленку из кучи на стенной полке, набросила ее на спину младенцу, подняла его — и перевернула. И едва не подавилась сдавленным вскриком, судорожно сжав руки, чтобы не уронить ребенка.

Вся нижняя часть лица была черной, из нее выдавалось широкое рыло, в котором в такт дыханию малыша трепетали две дырки — ноздри, а под ним в крике раскрылась щель безгубого рта. Подбородок почти отсутствовал. Глаза были большие, чуть навыкате и расставлены слишком широко, зато их обрамляли длинные густые изогнутые ресницы — и эта красота выглядела куда большим кошмаром, чем все остальное уродство. Лоб в палец шириной отделял глаза от густой черной поросли, что сбегала дальше по спинке младенца, а над самым лбом под волосами выступали два бугорка.

Ариадна смотрела, не в силах отвести глаз, — и с удивлением думала, что ужасное личико знакомо ей, что она уже видела его прежде, и тогда оно вовсе не пугало ее. А потом она вспомнила, где видела его, — и пошатнулась, придя в смятение. Ариадна поняла, что сделал Посейдон, — и внутренне взмолилась о помощи, и слезы жалости и отвращения покатились по ее щекам.

— Переверни его! Переверни! — крикнула от дверей Федра. — Как ты вообще можешь смотреть на него?

Ариадна и не могла — но оказавшись у нее на руках, малыш затих. Услышав крик Федры, он заворочался и тоненько всхлипнул. Помимо воли Ариадна качнула его, и он икнул. Она набросила на голову младенца угол пеленки.

Она, лишь она одна виновата, что бедный малыш отвергнут. Она не пророчица. Она не поняла смысла Видения Диониса и была слишком уверена, что проклятие Посейдона падет на весь Кносс, а может — и на весь Крит. Она произнесла это вслух, и пророчество услышали многие. Она убедила всех, что плод Пасифаи — величайшее зло. Да, дитя было проклятием — жесточайшей местью Посейдона, но если оно и несло зло, то лишь самому себе. Миносу никогда не забыть, что он пытался обмануть бога. Каждый раз при взгляде на младшего сына он будет видеть голову быка.

Уколы совести жалили больно; Ариадна сердито обернулась к Федре.

— Иди сюда и забери из колыбели всю эту гадость, — рявкнула она. — Что с тобой такое? Малыш не виноват, что родился уродом. Это вы чудовища, а не он. Как ты могла бросить беспомощное дитя валяться некормленым в собственной грязи? Убери и немедля пришли сюда этих дур-девок.

— Они не придут, — мрачно предрекла Федра.

— Придут или будут разорваны в клочья. — В черных глазах Ариадны полыхнули алые искры, и Федра попятилась. — Попробуй сбеги — я найду тебя и выпорю собственноручно, а уж что сделает с тобой мать — лучше не думать. Нет уж, делай, как я велю. Можешь сказать этим дурам, что им не придется нянчить ребенка, но пусть принесут мне чистый тюфячок в колыбель, теплую воду для купания и масло, чтобы смазать дитя. И мне нужна кормилица.

— Вот уж этого тебе точно не получить, — заявила Федра. — Грози, не грози — не выйдет. Эта тварь едва не откусила соски тем женщинам, что пытались его покормить. Мы пробовали дважды — третью я искать не возьмусь.

Ариадна уже готова была сказать Федре, чтобы она не несла чепухи — дитя должно есть, — но вдруг осеклась. Ей подумалось, что если этим ртом и можно что-то сосать, то только длинный коровий сосок.

— Тогда принеси бутылку с длинным горлышком, только маленькую и горшочки с теплым молоком — коровьим, овечьим и козьим. Шевелись! Ну что ты за дура? Он урод, бедный малыш, но он всего лишь дитя.

— Это проклятие для всех нас!

— Нет, — Глаза Ариадны снова наполнились слезами. — Только для себя самого, и до последних дней жизни — горькое напоминание царю Миносу о том, как он пытался обмануть Посейдона.

Служанок Федра сумела пригнать обратно — пообещав, если они не пойдут, пожаловаться царице Пасифае. Девушки осторожно вошли в детскую. Страхи их немного унялись, когда они увидели, что Ариадна с младенцем на руках бродит по комнате, укачивает его и агукает, словно это обычный ребенок. Одна, держась сторонкой, внесла бутылочку и горшочки с молоком. Другая на вопрос Ариадны ответила, что овечье молоко считается самым полезным и лучше всего заменять материнское именно им. Ариадна велела ей перелить овечье молоко в бутылочку. Потом уложила младенца на колени, чуть приподняла, чтобы он не задохнулся, и капнула в открывшийся для крика рот пару капель молока.

Крик сразу же оборвался. Рот закрылся... — глоток... — и жадно распахнулся вновь. Молоко убывало с потрясающей быстротой, малыш оторвался от него всего дважды — когда попытался добраться до горлышка побыстрее и пролил молоко и когда чуть не выбил бутылочку из руки Ариадны. Когда дитя насытилось и срыгнуло, Ариадна выкупала его, обсушила и запеленала — однако пеленки почти мгновенно вновь распахнулись от взмахов младенческих ног и рук.

Только тогда она пригляделась к нему внимательнее. Он был едва ли не вполовину больше, чем любой новорожденный, и ей вспомнилось, как он, отрываясь от ее руки почти всем телом, тянулся за молоком. Ариадна снова сморгнула слезы. Малыш был очень силен. Посейдон сделал все, чтобы природа не помешала ему отомстить. Если младенец и получил какой-нибудь Дар, то Дар этот — сила. Ариадна попробовала перепеленать его, но он не терпел ограничений в движении и поэтому вопил и лягался — причем весьма ощутимо, — пока она не сдалась.

Она гладила его по мохнатой головке — и он постепенно затих; тогда она уложила его на живот, повернув черную мордочку так, чтобы она не упиралась в тюфяк, и прикрыла одеяльцем. Ариадна продолжала гладить его — и постепенно большие глаза закрылись, а черные ноздри затрепетали от тихого храпа. Он заснул.