Полиция памяти - Огава Ёко - Страница 39

Свободного времени у меня почти не осталось. День за днем я вертелась как белка в колесе: исправно ходила на работу, присматривала за R, возилась с собакой, хлопотала по хозяйству. И все реже заглядывала на паром к старику. Но, худо-бедно, какое-то время дни сменялись без происшествий.

Контора у компании была крохотная, но очень уютная. В мои обязанности входило вытирать пыль, отвечать на звонки и содержать в порядке папки с документами. Машинку же — вместе с учебником по машинописи — мне выдали, чтобы я пока тренировалась на ней дома. Впервые в жизни я работала за пределами своего гнезда, но справлялась вроде неплохо.

Единственное, что меня напрягало, — это жуткая вонь, которую иногда приносило ветром от склада со специями на заднем дворе конторы. Этот едкий запах из самых разных пряностей пропитывал все вокруг, въедался в тело ароматом то ли каких-то лекарств, то ли просто гнилых фруктов.

Впрочем, был у этой работы и очень счастливый плюс: партнеры по сделкам то и дело угощали нас образцами своей продукции. Давно исчезнувшие из магазинов сыры, колбасы и солонина стали солидной прибавкой к столу для всей нашей дружной троицы.

* * *

Чем меня так зацепило слово «машинистка», я поняла, когда решила-таки попробовать писать свою историю дальше. Для чего достала из убежища рукопись, чтобы перечитать все написанное до сих пор…

Говоря строго, я больше не умела читать истории. Даже произнося написанное вслух, я не улавливала между словами никакой связи. Хаотичные гроздья букв заполняли строчку за строчкой, но не пробуждали чувств, не рождали сцен и не создавали никакой атмосферы.

Отслеживая каждый знак, я водила пальцами по строчкам, пока не наткнулась на это слово — «машинистка». И вспомнила наконец, что вообще-то писала о машинистке историю. Но если так, значит, R прав: закончить эту рукопись будет очень и очень непросто.

Каждые пятницу и субботу по вечерам я сажусь за стол в кабинете. Снимаю со стопки страниц пресс-папье и каждый раз пробегаю глазами весь текст с самого начала. Но дальше не пишется ни в какую. Какие только уловки я не придумываю! Переписываю одну строчку по нескольку раз. Вглядываюсь в каждое слово до посинения. Сочиняю себе музыкальный ритм и танцую по тексту глазами… Бесполезно. Нацарапав пять-шесть страниц, выдыхаюсь и застреваю. Тогда, пролистав написанное, нахожу случайное место, которое кажется удачным, пытаюсь продолжить с него, но результат не меняется. В итоге я изматываюсь так, что от одного вида разлинованных строк на пустых страницах кружится голова.

Смотрю на процесс под другим углом: если не выходит читать уже написанное, то, может, выйдет писать еще не читанное? Кладу перед собою чистый лист. И для разминки пальцев вывожу карандашом: А, И, У, Э, О[15]… Подгоняя каждый знак под размер строки, продолжаю: КА, КИ, КУ, КЭ, КО… «Пусть в словах нет ни малейшего смысла, постепенно я приближаюсь к тому, о чем так мечтает R!» — думаю я с каким-то даже удовлетворением. Хватаю ластик, стираю написанное. Но, едва увидев пустую строку, пугаюсь и снова не понимаю, что еще написать.

«О чем же она была, твоя история?» — спрашиваю я у себя. И пытаюсь вспомнить все что угодно — любую мелочь! — из тех ночей напролет, что просиживала здесь же в поисках нужных слов. Пишущая машинка наблюдает за мной, замерев на краю стола. Начальство о ней не спрашивает, и мои печатные навыки не прогрессируют. Я рассеянно нажимаю на клавиши. Клац, клац, клац! — раздается в ответ лязг металла. На пару секунд предчувствие истории как будто возвращается ко мне, и я пытаюсь удержать его на кончиках пальцев. Но остается лишь какая-то компактная пустота.

Не в силах больше пялиться на чистую страницу, я снова прописываю: А, И, У, Э, О… Тут же стираю, надеясь, что теперь уж точно о чем-нибудь напишу. Увы! В голову так ничего и не приходит. Возвращаюсь к буквам: А, И, У, Э, О… И так по кругу, снова и снова, пока несчастный лист черновика не изотрется почти до дыр.

* * *

— Не насилуй свою память. Дай воспоминаниям распуститься неторопливо… — подбодрил меня R, ничуть не расстроившись, когда я с виноватым поклоном показала ему чистую страницу.

— Я пыталась, изо всех сил. Но боюсь, что уже бесполезно…

— Глупости. Ты, которая сочиняла истории, и ты сегодняшняя — одно и то же. Единственное изменение не в тебе, а в том, что сгорели книги. Бумага исчезла, но слова-то остались! Так что все в порядке. Рассказывание историй по-прежнему с нами.

Он обнял меня и прижал к себе, теперь уже как всегда. В постели было мягко и тепло. Его кожа все больше белела, а мышцы проступали все отчетливей. Отросшие волосы уже прикрывали глаза почти наполовину.

— Костры горели всю ночь напролет… Так долго, что я боялась — эта ночь никогда не закончится. А люди не расходились даже после того, как спалили уже все свои книги. Стояли и смотрели на пламя. И хотя бумага в огне трещала не переставая, почему-то казалось, что вокруг все окутано тишиной. Словно я отморозила уши. Пожалуй, никогда еще исчезновения не происходили так внушительно. Я все время держала старика за руку. Боялась, если не буду за кого-то держаться, меня саму засосет в эти жуткие протуберанцы…

Я рассказала ему о событиях той ночи в мельчайших деталях. Стоило лишь открыть рот, как все, о чем хотелось бы рассказать, хлынуло из меня неудержимым потоком. С какими муками нам приходилось тащить тележку, какой огненно-рыжей стала детская горка в центральном парке, как упала в грязь та странная «шляпа», как проваливалась библиотека и улетала «птица»… Но сколько бы я ни рассказывала, мне все время казалось, будто о самом главном я сказать забываю. А он все слушал — молча и терпеливо.

Когда же мой словесный поток иссяк, я издала долгий глубокий вздох, а его взгляд улетел к потолку, но не уперся в него, а словно понесся куда-то дальше. За его спиной белела опустевшая после ужина тарелка, в центре которой осталась одинокая зеленая горошинка. А на полке над головой аккуратной шеренгой тянулись книги, спасенные от огня.

— Похоже, внешний мир здорово изменился в мое отсутствие, — проговорил он, гладя меня по голове. И его голосом будто заполнило некий зазор, еще остававшийся между нами.

— Мои волосы не пахнут ничем странным? — спросила я.

— Чем, например?

— Специями.

— Да нет. Они пахнут очень приятным шампунем, и все, — сказал он, пробегая пальцами по моим волосам.

— Слава богу… — выдохнула я.

И он прочитал мне вслух мою историю про машинистку. Историю, которая показалась мне волшебной сказкой из какой-то далекой страны.

* * *

— И тебе не в тягость работа, к которой ты не привыкла? — спросил старик, расставляя чайные приборы на столе. Одет он был в подаренный мною свитер поверх толстой рубашки, а обут в домашние тапки из теплой шерсти.

— Да нет! Все ко мне очень добры, и работать приятно, — ответила я.

Впервые после долгого перерыва мы со стариком пьем чай у него в каюте. И даже лакомимся сладкими лепешками. Мне посчастливилось раздобыть яйца и мед, с которыми мы и поколдовали на его камбузе. Получившееся тесто разделили и поджарили три большие пухлые лепешки, одну из которых я завернула в салфетку для R.

Дон, дремавший под диваном, тут же вылез на запах и принялся тыкать мокрым носом в край скатерти.

— Конечно, печатать — занятие непростое, но тренироваться интересно. Стоит только пошевелить пальцами — и предложение выскакивает почти само. Как кролик из шляпы у фокусника… Дон! Скатерть жевать нельзя! Тебе тоже кусочек достанется, так что сиди и жди!..

Аккуратно, стараясь не растерять ни капли, старик полил лепешки медом.

— Да и дела у них идут хорошо, — добавила я. — Пряности много земли не требуют, их можно выращивать под крышей даже в самую снежную зиму. Когда мясо и овощи вечно несвежие, хочется убрать неприятные запахи, вот люди и закупают специи. Так что в нашей конторе всем обещают большие премии!