Укрощение герцога - Джеймс Элоиза - Страница 35

Поэтому Гейб принялся покусывать ее полную нижнюю губу, но, конечно, она не походила на Лоретту или какую-нибудь другую женщину, побывавшую в его постели, хотя таковых было не так уж много. Джиллиан не понимала, чего он хочет. Ему это было ясно. Поэтому его язык скользнул в ее рот, и это был сладостный, глубокий и крепкий поцелуй между двумя вдохами.

Он ощутил ее изумление так, будто это было его собственное тело. И все же… она не стала кричать и звать на помощь.

Гейба охватила какая-то странная бесшабашность, какой он никогда не знал прежде.

Будто Доримант выпрыгнул со страницы книги и принялся нашептывать ему на ухо, что делать. Он схватил в охапку маленькое прелестное тело Джиллиан, поднял ее со стула и посадил себе на колени, не переставая медленно ее целовать, и этим поцелуям не было конца.

Она снова вздохнула со всхлипом, но ее руки обвились вокруг его шеи, и он настолько осмелел, что его губы прошлись по ее гладкой щеке. На ней не было ни пудры, ни румян, не ощущалось горького вкуса притираний, которыми женщины пользуются для отбеливания, чтобы выглядеть посвежее или сделать кожу гладкой. Это была кожа Джиллиан, чистая, сладостная, и он слышал ее легкое дыхание, и, когда крепче прижал к себе, она на мгновение перестала дышать.

Он ощутил ее корсет, сооружение, дававшее женщине возможность держаться так прямо, будто она была закована в стальные латы. И, как ни парадоксально, это вызвало в нем бурное желание. Ясно было, что поверх корсета на ней три или четыре слоя одежды, и дрожащими пальцами он ощупывал эту ткань, и не мог остановиться, и целовал ее все крепче.

Ее пальцы вцепились в его волосы.

Его язык нырнул в ее сладостный рот с такой отчаянной силой, будто он оказался на грани смерти, и на самом деле почти так оно и было, потому что в любой момент она могла прийти в чувство и осознать, кого целует. Но сейчас он ощущал себя Доримантом и был им, шествующим по улицам Лондона с отвагой и красотой ангела.

– Ответь на мой поцелуй, радость моя, – сказал он, и его голос донесся до нее, как темное текучее расплавленное золото, как голос актера.

– Я…я…

Он чуть переместил ее, так что смог погладить ее шею большим пальцем.

– У тебя вкус персиков, – прошептал он прямо в ее рот.

И тут внезапно она ответила ему поцелуем. Вся эта сладость всколыхнулась и обрела дикость и жадность, и из горла ее до него донеслись странные хрипловатые звуки, такие же, как те, что издавал он. Потрясенный, он слегка отстранил ее и посмотрел ей в лицо.

Ее волосы рассыпались по плечам. Глаза больше не казались изумленными. Она подняла ресницы с трудом, будто непомерную тяжесть. Губы ее были алыми, будто она их накрасила. Он замер, руки его потонули в шелковистой гриве ее волос.

Что он наделал?

– Мне не следовало, – хрипло прокаркал он.

И тотчас же вся страсть ушла из ее взгляда, и теперь ее глаза смотрели на него холодно и оценивающе, как и надлежит аристократке.

– Вы… – прошептала она.

– Все в порядке, – попытался он смущенно успокоить ее, вынимая шпильки из ее рассыпавшихся волос и передавая ей.

Она спрыгнула с его колен, будто он ткнул ее в бок булавкой.

– Вы беспринципный человек.

– Это цитата из пьесы, – сказал он, делая гримасу, которую можно было бы с натяжкой счесть за улыбку.

– Но это подходящая цитата.

Как ни странно, она не стала кричать, только смотрела на него, стремительно приводя в порядок волосы и закалывая шиньон, скрывавший весь их ослепительный блеск, будто его и не существовало.

– Ну, мне следует поблагодарить вас, – сказала она отрывисто.

Право же, она была одной из самых странных женщин, каких ему доводилось встречать. По правде говоря, он даже не думал возражать ей.

– Это вы научили меня сочувствовать женщинам, героиням пьесы. Прежде я думала, что миссис Ловейт и Белинда просто глуповаты, пренебрегают мыслительными способностями и боготворят свои страсти.

Гейб испытывал какое-то странное чувство отстраненности, будто наблюдал эту сцену из соседней комнаты или из зала театра.

– Она ведь ваша любовница. Это так?

– Кто? – спросил он.

– Эта Лоретта. Мисс Хоз.

– Нет!

Но она умела читать в его глазах. Она это знала, и он понял это, и ей не потребовалось услышать его протест, чтобы понять.

– Как распорядительница этой постановки, я, вероятно, должна настаивать, чтобы вы сыграли Дориманта. Насколько мне известно, герцог Холбрук чист, как только что выпавший снег. А вы…

– Уверяю вас, что моя репутация…

– Конечно, мать Эмили – единственная, кто по-настоящему раскусил Дориманта, – сказала Джиллиан будто про себя. – Ее слова: «Если он только заговорит с женщиной, она погибла». Прежде я никогда не принимала это высказывание на веру.

Он с крайним раздражением заметил, что ни в ее голосе, ни в лице не было ни малейших признаков страсти. Только проникновенный интерес, любопытство.

– Вы, мистер Спенсер, заставили меня все узнать о распутниках.

– Должно быть, вы воспринимаете меня как животное, выставленное напоказ? – сказал он.

Она пренебрегла ответом.

– Всего-то несколько минут разговора и переписки ролей – и вы отвлекли мое внимание. Это было мастерское представление. – Она собрала свои бумаги. – Всего хорошего, сэр. – И без проволочки вышла из библиотеки.

Глава 19

Любовница любви

Был один из тех вечеров, когда небо ясное, темно-синее, будто освещенное изнутри.

Он нацепил усы. И черный плащ, как оперный злодей.

Ощущение было непривычное и странное – он чувствовал себя шпионом. Или тайным любовником. Но Рейф много думал об этом вечере и знал точно, как он будет проходить.

Имоджин, собственно, не собиралась заводить тайных шашней с Гейбом. Скорее, это был безумный порыв, похожий на тот, когда она так отчаянно пыталась пленить Мейна. Он готов был заложить половину имения, что, когда дело дойдет до точки, она передумает. И тогда он смог бы отвезти домой ее, не подозревающую о том, что Гейб отказался провести с ней этот вечер.

Луна светила уже достаточно ярко, а листья акации еще хранили золотистый отблеск солнца. Он прибыл рано, занял место у каменной стены фруктового сада и стоял, опираясь о круглые замшелые камни. Старая акация кивала ему листьями: золотистые овалы трепетали в воздухе, будто вальсировали в одиночестве.

Услышав шелест плаща среди листьев, он выпрямился. Он не мог поверить, что Имоджин не узнает его. Конечно, стоит ей бросить хоть один взгляд на его лицо, и она поймет, что это он. Они достаточно насмотрелись друг на друга.

И конечно, он мог узнать ее из тысяч женщин. Ни у какой другой не было такой нижней губы и столь высоких и округлых бровей. И такого язвительного ума, который она оттачивала на нем.

Вскоре он изменил мнение. Мало сказать, что она выглядела сорванцом. Скорее, ее можно было сравнить с ночной бабочкой. Он ни за что не узнал бы ее.

– Имоджин! – окликнул он ее, забыв на мгновение, что он Гейб, а тот всегда обращался к Имоджин, почтительно называя ее «леди Мейтленд».

– Могу я называть вас Гейбриелом? – спросила она, показав ему ямочки на щеках и кладя руку ему на плечо.

– Вы… вы выглядите…

– Я выгляжу по-декадентски, – признала она с удовлетворением. – Когда я облачилась в свой костюм, у моей горничной случился нервный припадок от мысли, чтоя появлюсь в таком виде в общественном месте. Но я ее заверила, что никто и не догадается, кто я такая.

Рейф вгляделся в нее и лишился дара речи. Губы Имоджин были ярко накрашены, а глаза подведены черным. Лицо ее было покрыто толстым слоем пудры, а из-под капюшона во все стороны выбивалось множество льняных закрученных спиралью колечек.

– Надеюсь, вы правильно оцениваете ситуацию? – спросил он.

Конечно, она была самой красивой ночной бабочкой, какую он когда-либо видел.

– Поехали? – сказала Имоджин.

– Где вы раздобыли парик? – спросил Рейф, собравшись с силами, взял ее за руку и повел из калитки сада.