Белое, красное, чёрное (СИ) - Тегюль Мари - Страница 17

— Как! — воскликнул Ник. — То есть, вы хотите сказать, что Геккерн был католиком?

— Да, — ответила твердо Елизавета Алексеевна, — и не только просто католиком, а иезуитом, как и Дантес. Вот и думайте теперь, какие тут могут быть хитросплетения. Вон Лили читает Эжена Сю, тут ничего нельзя принимать на веру, все может быть чрезвычайно запутанно. Я скажу вам еще что-то, весьма странное, не знаю уж, как вы это осмыслите. Своего первого ребенка Дантес назвал несколькими именами, последним из которых был имя Маврикий, или Морис по-французски. Эта раз. И второе, будучи мэром Сульца, Дантес поставил на площади перед церковью памятник святому Маврикию. Очень интересный памятник. Это римский воин, стоящий с весьма гордым видом. Кстати, похожий на самого Дантеса в молодости. Можно подумать, что Дантес поставил памятник самому себе.

— Т-а-а-к, — сказал после небольшой паузы Ник, откинувшись на спинку стула. Аполлинарий и Лили молчали — это был шок. Слишком свежи еще были в памяти события, связанные с копьем царя Соломона или же сотника Лонгина, и святого Маврикия. Тогда сыщики были на волосок от смерти. — Неужели эти дела связаны между собой? Как же все это понимать? Это что, звенья одной запутанной сети? Это что — большой заговор иезуитов?

— Но ведь Воронцова не была католичкой? — спросил окончательно сбитый с толку Аполлинарий.

— Конечно, нет, но вот Каролина Собаньска, предмет пылкой страсти Пушкина, а также Адама Мицкевича, была. Вы знаете ее биографию? Это была авантюристка высокого полета! Это та особа, в альбом которой было написано стихотворение «На холмах Грузии». Какое-то время в Одессе Пушкин, еще совсем молодой, изнывал от страсти к этой польке и готов был творить глупости. Но потом воспылал страстью к Елизавете Ксаверьевне, и это уже были более глубокие отношения. Вот почему страница из альбома Собаньской оказалась зашитой в сюртук маркиза Паулуччи — загадка.

— Значит, так, — начал Ник, внимательно слушавший Елизавету Ксаверьевну, — что мы пока можно извлечь из всей этой истории. Вкратце картина складывается такая. В Тифлис приезжает зачем-то маркиз Паулуччи, он должен с кем-то встретиться. Для этой цели у него перстень, по всей вероятности, принадлежавший Пушкину. И некоторые бумаги. Две лежат отдельно, свернутые в трубочку и перевязанные ленточкой так, как будто их собирались кому-то передать. Одна из бумаг зашита в сюртук — все это стихотворения, два из которых известны и принадлежат перу Пушкина. Третье — может Пушкина, а может и нет. Знал ли Паулуччи, что под камнем перстня записка, написанная Пушкиным? Может быть знал, а может и нет. В чьих интересах он действовал и что искал в Тифлисе? Вот у нас есть бастард, весьма знаменитый, которого императрица прочила на трон — граф Бобринский. И возник как будто еще один бастард — Жорж Дантес. Он что, тоже был охотником за русским троном? Или за какими-то бумагами, которые могли привести какого-то другого на трон? Угодного каким-то силам? И где тогда в Тифлисе находятся эти бумаги? В какой связи тогда все это с янтарными четками и что пытался искать некто во дворце наместника? И если стихотворение, в котором упоминается пещера, это какой-то знак — то нужно искать пещеру, а не дворец наместника. Или кто-то запутывает следы. Мне кажется, что надо искать в нескольких направлениях. Во-первых, кто мог быть потомком «княжны Элички» в Институте благородных девиц, которой либо уже нет, либо она должна быть дамой весьма преклонных лет. Ведь Пушкин был в Тифлисе в 1829 году. Возможно, ей сейчас около 90 лет. Теперь дальше, несомненно, что-то искали во дворце наместника. Но что? И в третьих — пещера! Если сон Лили был провидческим, то это очень важные документы!

Глава 11

Аполлинарий отправился в Институт благородных девиц, совершенно не представляя, с какой стороны подойти к выяснению вопроса о том, есть ли в ее стенах барышня, потомок мифической «княжны Элички». Он поднимался с Головинского проспекта мимо дворца наместника и огромного, недавно выстроеного на Гунибской площади, храма во имя Александра Невского. Храм ему не очень нравился — такая махина как-то не вписывалась в Головинский проспект и подавляла изящное строение дворца наместника и древнюю Квашветскую церковь. Во время строительства храма было много происшествий, одно — трагическое, гибель любимого всеми в Тифлисе архитектора Джованни Скудиери, упавшего с лесов и разбившегося насмерть. Тифлис оплакивал этого итальянца, появившегося здесь после приезда Воронцова из Одессы вместе с другими архитекторами, инженерами, художниками, писателями — в общем, со многими из окружения графа. Скудиери построил театр на Эриванской площади и красивый мост, соединивший город и Мадатовский остров.

Аполлинарий прошел мимо Дворцового сада, пересек улицу Петра Великого, с которой у него было связано много воспоминаний после первого их с Ником «дела о манускрипте», и поднялся, наконец, к прекрасному богатому зданию Института благородных девиц. Швейцар в темно-синей ливрее с медными пуговицами, знавший Аполлинария, торжественно открыл ему роскошную парадную дверь. Мраморная лестница вела на второй этаж, где был расположен кабинет начальницы Института баронессы Тизенгаузен. Аполлинарий судорожно на ходу стал придумать причину своего появления в институте, как вдруг дверь кабинета начальницы отворилась и оттуда вышел известный всем Сололакам доктор Серебряков в сопровождении классной дамы Анны Захаровны Аргутинской-Долгоруковой, сердечной приятельницы семьи Кикодзе. Аполлинарий раскланялся с доктором и Анной Захаровной, а та сделала ему знак рукой, чтобы он подождал ее, пока она проводит доктора. Удивляясь визиту врача, собственно, не тому, что доктор Серебряков оказался в институте, Аполлинарий знал, что он пользовал пансионерок, а тому, что он в сопровождении Анны Захаровны был у баронессы, он остался в коридоре ждать ее. Проводив доктора до лестницы, Анна Захаровна, шурша длинными юбками, вернулась к Аполлинарию.

— Ты тут по делу, Аполлоша? — спросила она и не дожидаясь ответа, стала рассказывать. — У нас такая кутерьма с утра. Барышня из моего класса вдруг упала в обморок, еле привели ее в себя, послали за доктором Серебряковым, а он признал у нее нервный срыв. Отчего у нее может быть нервный срыв? Такая уравновешенная, прекрасная девушка.

— А как ее зовут? — из вежливости спросил Аполлинарий, чтобы навести классную даму на разговор. И вдруг, к его полному изумлению, Анна Захаровна выпалила:

— Это княжна Эличка Амилахвари. Твои хорошо знают ее бабушку, тоже Эличку, урожденную Чавчавадзе.

Аполлинарий опешил. Неужели та самая княжна! Вот так сразу выяснить все! Но он решил подстраховаться.

— Да, кажется, я ее знаю, такая высокая тоненькая девушка, — небрежно сказал он.

— Да, да, — подхватила Анна Захаровна. — Ты извини меня, я должна отвезти ее домой, уже вызвали фаэтон, пусть придет в себя, побудет с бабушкой. Серебряков сказал, что она абсолютна здорова, нужен только небольшой отдых.

— Далеко ли ехать? — осведомился Аполлинарий и тут же получил очень интересовавший его ответ:

— Да нет, к Метехскому мосту, там, во дворце Сачино живет старая княгиня.

Распрощавшись с Анной Захаровной, которая в своих хлопотах о пансионерке, забыла спросить, зачем пожаловал в Институт Аполлинарий, что его очень устроило, он оказался на улице. Первой его мыслью была забота о безопасности юной княжны и, как оказалось теперь, старой княгини. Без всякого сомнения, думал он, старая княгиня должна быть именно той «княжной Эличкой», имя которой хранилось в тайнике перстня Пушкина. Значит, она должна владеть той тайной, за которой идет охота. Но теперь ясно, что если выслежена юная княжна, то и старшей, и ей грозит опасность. Аполлинарий поспешил к Нику, чтобы сообщить ему о своих новостях.

Ника застал он среди груды книг. Перебирая и пересматривая их, он что-то вносил в ту схему, которую они разработали вдвоем для выяснения связей Пушкина с Кавказом. Аполлинарий быстро рассказал Нику о своем посещении Института благородных девиц.