Много шума из-за невесты - Джеймс Элоиза - Страница 44

— Не будь такой вульгарной, — резко сказала Тесс. Рейф вернулся в дом следом за Мейном, и больше смотреть из окна было не на что.

Глава 24

Лусиус, не спавший всю предыдущую ночь, принял ванну и прилег, чтобы немного вздремнуть, а проснулся, когда было совсем темно. Очевидно, он проспал ужин и часть ночи. В голове прокручивались обрывки какого-то полузабытого сна: Тесс танцует и смеется, потом она роняет веер, который превращается в кролика — такого милого коричневого кролика. Он хотел поймать для нее этого кролика, но когда побежал за ним… Лусиус уставился в темноту, потом, выругавшись, спустил с кровати ноги.

Если Мейн не будет осторожнее, то Тесс узнает о его смехотворном увлечении леди Годуин.

Он зажег свечу и обнаружил, что еще не так поздно. Вполне возможно, что Мейн еще не спит. У него мелькнула было мысль, что Мейн, возможно, пьянствует, празднуя последнюю ночь холостяцкой жизни, но он от нее отмахнулся. Даже когда в юности они вместе учились в Итоне, Мейн никогда не бывал вульгарным. Он был необузданным, он был неистовым в страсти и влюблялся безоглядно. Но он никогда не был вульгарным.

Лусиус оделся и пошел вдоль длинного коридора, заглядывая поочередно в двери гостиной, музыкальной комнаты, утренней столовой. Он нашел Мейна в библиотеке, этом священном приюте обремененных проблемами мужчин.

Тот сидел в своем любимом кресле перед камином. Огонь в камине догорел до угольков. Мейн сидел не двигаясь, вытянув перед собой длинные ноги. В одной руке он держал стакан, а на полу с другой стороны стоял графин. Рубаха была вытащена из брюк, глаза полузакрыты, на лице прорезались глубокие морщины.

— Где Рейф? — спросил Лусиус.

— Я его напоил и уложил в постель, — сказал Мейн, даже не повернув головы. — Это было непросто сделать с человеком, способным выпить четыре бутылки, но я это сделал.

— Только не говори мне, что ты впал в меланхолию накануне женитьбы, — сказал Лусиус, все еще не переступив порога библиотеки. Он чувствовал, что в нем поднимается ярость, причину которой он не мог бы объяснить.

Мейн поднял глаза, попробовал сфокусировать на нем взгляд, потом допил то, что оставалось в стакане.

— Ты знаешь, она могла бы, наверное, влюбиться в тебя, — сказал он, словно продолжая разговор.

У Лусиуса тяжело заколотилось сердце. Он переступил порог и прошел в комнату, нечаянно задев при этом графин на полу.

Графин чуть было не опрокинулся, но Мейн вовремя ухватил его за горлышко.

— Осторожнее с моим кларетом, — сказал он и плеснул в стакан немного вина.

— Не вижу, почему бы она вдруг влюбилась в меня, а не в тебя? — поинтересовался Лусиус.

— Потому что ты джентльмен, — — сказал Мейн и, закинув назад голову, уставился в потолок. — А она леди, хотя остригла волосы и стала носить одежду, которой гордился бы любой консерватор.

Лусиус ошеломленно смотрел на него. Очевидно, он неправильно понял, о какой леди идет речь. Мейн говорил о леди Годуин, женщине, в которую влюбился прошлой весной, тогда как он подумал… совсем о другой женщине.

— Хелин могла бы полюбить тебя, — продолжал Мейн хриплым, запинающимся голосом. — Она могла бы влюбиться в тебя достаточно сильно, чтобы держаться подальше от этого навозного червя, ее мужа. Я все понял. Хелин было нужно противоядие против него со всеми его оперными певицами и русскими танцовщицами, использующими вместо сцены обеденный стол. Поэтому она обратила внимание на меня, но я тоже был для нее недостаточно хорош. Однако если бы на моем месте был ты, с твоей вежливостью, отличными манерами и старомодными добродетелями… — Он замолчал, не договорив.

— Судя по всему, леди Годуин любит своего мужа, — безжалостно сказал Лусиус, усаживаясь напротив Мейна. — И никакие отличные манеры не могут изменить этого.

— Вздор! — отрезал Мейн. — Я бы к ней близко не подошел, будь она счастлива со своим мужем. Она и Годуин не жили вместе в течение десяти лет.

Лусиус не сказал ни слова. Они оба знали, что, как бы ни обстояли дела раньше, теперь Хелин, леди Годуин, буквально сияла, когда граф входил в комнату. Пусть даже совсем недавно Годуин действительно содержал оперную певицу, а то и двух, теперь он ни на кого и смотреть не хотел, кроме своей жены.

— Ну, ты ничего не хочешь сказать? — воинственно спросил Мейн, сердито глядя на Лусиуса.

— Ты пьян. Я бы посоветовал тебе идти спать. Если ты помнишь, завтра утром, после завтрака, ты начинаешь супружескую жизнь.

Мейну что-то явно не понравилось в его словах. Он прищурился, и язык его стал заплетаться еще больше.

— Ты превращаешься в самодовольного резонера, понял? Ты всегда был занудой, но сейчас твое ханжеское благонравие переходит всякие границы.

— Поскольку ты не отвечаешь за свои слова, я пропущу мимо ушей то, что ты говоришь, — спокойно ответил Лусиус.

— Считаешь себя безупречным, а?

— Нет, но не желаю препираться с человеком, который пьян как сапожник.

— Я не пьян, — заявил Мейн, снова возвращаясь к созерцанию огня в камине. — Но хотел бы быть пьяным.

Лусиус воздержался от комментариев.

— Не сомневаюсь, что ты думаешь, будто я совсем «спекся», — сказал Мейн, фыркнув. — Джентльмены вроде тебя боятся опьянеть от стакана молока.

Лусиус поднялся и направился к двери, но Мейн вскочил и, нетвердо держась на ногах, догнал его и остановил, схватив за плечи.

— Когда-то ты не был таким, — сказал он. — Я помню, как тебя однажды вырвало прямо в Темзу… Или ты стал теперь слишком благонравным и боишься даже припомнить такой случай?

Лусиус повернулся к нему лицом и вырвался из его цепких рук, так что Мейн чуть не потерял равновесие.

— Мне было тогда всего семнадцать лет.

— Полно тебе! — грубо оборвал его Мейн. — Единственное, что изменилось у тебя по сравнению с нами, — это то, что твоя матушка решила, будто от тебя попахивает купеческим сословием. Вот с тех пор ты и стал настоящим праведником.

Лусиус замер.

— Я бы попросил тебя не высказываться относительно моей матери, — сказал он, и в его голосе послышались угрожающие нотки.

Однако Мейн был слишком пьян, чтобы распознать признаки приближающейся грозы.

— Долгие годы мы деликатно обходили вопрос о твоей семье, опасаясь причинить боль. К чертям деликатность! Пусть даже твоя мать дочь герцога, но она настоящая… — Он вовремя спохватился и замолчал.

Лусиус ждал, прислонившись спиной к двери и сложив на груди руки.

Но Мейн, по-видимому, понял, что продолжение разговора в этом тоне приведет к полному разрыву с другом, и попытался отыскать в своем затуманенном мозгу какую-нибудь возможность исправить положение.

— Продолжай! — сказал Лусиус невероятно вежливым ледяным тоном. — Наверняка у тебя найдется что еще сказать, чтобы облегчить душу?

Видимо, Мейн в конце концов решил, что семь бед — один ответ.

— По правде говоря, мне наплевать на твоих родителей. Твою мамашу я всегда считал недоброжелательной особой, которая так и не пришла в себя от потрясения, полученного в результате замужества. А что касается тебя, то ты превращаешься в самодовольного лицемера, которого никто не любит, хотя все притворяются, что любят.

Лусиус остолбенел, словно получил удар обухом по голове. Мейн повернулся и снова шлепнулся в кресло.

— А твой папаша — презренный прыщ на заднице… светского общества, — добавил он совсем уж неразборчиво.

Лусиус хотел уйти, но невнятный голос, долетевший из глубины кресла, остановил его.

— Лучше брось, пока не поздно, эту свою дурацкую чопорность, иначе сам станешь еще более несносным прыщом.

Лусиус, стиснув зубы, помедлил мгновение, подумав, что с большим наслаждением расквасил бы Мейну физиономию. Но когда он подошел к Мейну в надежде услышать от него еще одно оскорбление, которое, переполнив чашу терпения, сделало бы драку неминуемой, он услышал только храп.

Мейн пролил из стакана остатки кларета на белую рубаху. Волосы у него упали на лоб. Он выглядел очень пьяным — пьяным и несчастным.