Приключения сестры милосердия (СИ) - Порохня Светлана - Страница 5

— Дикая история, приехала из Воронежа на похороны к тетке полгода назад, а ее избили соседи тетки и в сугроб выкинули, она ноги обморозила, пришлось ампутировать обе стопы.

— А чего к нам? Нагноилось?

— Ее выписывать некуда, нет никого, вот Петр и перевел из травмы пока на долечивание. Накапай ей валерианки, или корвалолу капель тридцать.

— Хорошо.

У процедурного кабинета уже сидели человек пять, и конечно, первой в очереди была вредная старушенция с седыми кудряшками из «палаты повышенного комфорта». Судя по разрумянившемуся лицу, она уже «открыла дискуссию».

— Где вас носит, Олеся? — попыталась начать скандал вредная старуха.

— На обходе была, только закончили, — препираться с ней не имело никакого смысла, это я уже уяснила. — Все претензии к заведующему.

Проходите, кто первый.

Палаты повышенного комфорта появились в отделении с полгода назад и представляли собой обычную одноместную палату с собственным санузлом, телевизором и маленьким холодильником. На высоких проемах окон гордо висели белые жалюзи, свидетельствовавшие о том, что больница наша идет в ногу со временем. Собственно, эти палаты были робкой попыткой нашего главного врача начать зарабатывать на лечении больных хоть какие-то деньги, кроме бюджетных. Но лежавшие в этих палатах своей исключительности не ощущали, потому что остальные помещения отделения были в том же запустении, что и лет двадцать назад.

Вредная старуха, систематически трепавшая нервы всему коллективу, была женой, вернее, вдовой большого областного начальника советских времен. Существо противное, нудное и неблагодарное, она появлялась в нашем отделении дважды в год. Сын ее охотно платил за лечение матери и в это время отдыхал всей семьей от ее назойливого присутствия. В больнице старушенция всех изводила — от соседей по коридору, которые храпят и воняют, до раздатчицы из буфета — типа, чем вы нас кормите? Врачей она донимала нудными разговорами о курсе своего лечения. Нам, медсестрам доставалось больше остальных, каждый день мы выслушивали неприязненные отзывы о своей работе.

Но лично я не обращала на ее выпады ни малейшего внимания.

И в этот раз все пошло по обычному сценарию.

— Вы сколько еще извольте возиться? — бабка явно соскучилась, и шла в наступление.

— Сейчас все сделаем — покладисто отвечала я, зная, что лучше не спорить, быстро отламывая наконечники ампул.

— Безобразие! А вы видели, кто сейчас приезжал? — уже делилась она со мной новостями.

— И кто же? — без всякого интереса спросила я.

И тут прозвучала фамилия одного из областных чиновников, который курировал здравоохранение, и, судя по выпускам местных новостей, занимался инновациями в медицине. Я сделала понимающее лицо, хотя лично мне это было совершенно безразлично.

Старушка уже оголяла тощую ручонку и сыпала именами-отчествами людей высокопоставленных, но мне было наплевать на ее знакомства, поэтому и я к ней не прислушивалась. Наконец, уколов ей все положенное, мне удалось избавиться от общества неприятной пациентки.

— Можно, сестричка? — в процедурный кабинет, сильно хромая, уже входил Вадик. Он работал на стройке плиточником и серьезно повредил ногу, когда его подсобник-таджик уронил на него тяжелую упаковку керамической плитки. Кажется, у него был разрыв икроножной мышцы, закончившийся нагноением, но все обошлось, и он скоро должен был выписаться. Ему было около тридцати лет, он был не женат, поэтому вокруг его палаты постоянно крутились незамужние сестрички типа Веры, надеясь, что он обратит на них внимание.

— Боишься? Не бойся, больно не будет, — успокоила я его, когда он отвернулся, чтобы не видеть, как игла протыкает кожу.

— Правда, не больно, — похвалил он меня как всегда. — С меня шоколадка.

Это была дежурная шутка. Если бы мне за каждый укол дарили шоколадки, мне пришлось бы открывать кондитерскую лавку.

— Олеся, вы сегодня неотразимы! Эх, будь я помоложе! — этот игривый намек принадлежал старенькому полковнику в отставке. Военная выправка, все еще хорошо заметная, несмотря на его семьдесят пять, заставляла беспрекословно его слушаться и соседей по палате и обслуживающий персонал. Соседи по палате безропотно выполняли его требования: брились каждый день к обходу, мыли на ночь ноги и тщательно заправляли больничные постели. Он страдал тяжелым поражением сосудов на ногах, при ходьбе испытывая нестерпимую боль, но, не обращал на это внимания, упорно «расхаживался» по коридору, мужественно сопротивляясь неизлечимой в его возрасте болезни.

— Да бросьте вы кокетничать! Ну, что бы было, будь вы помоложе? — Мой риторический вопрос повис в воздухе: видимо, строгое воспитание не позволило полковнику ответить честно на этот прямой вопрос, поэтому он смущенно кашлянул и отвел глаза.

— Какой вы неугомонный! — Я тоже сделала вид, что смутилась, и быстро ввела иглу в вену. Лекарство подействовало быстро, потому что полковник тут же покраснел и на лбу у него выступили капельки пота. Собрав свою волю в кулак, он отвесил мне еще один витиеватый комплимент и неловко пошатываясь, вышел из процедурной.

— Старая гвардия все еще в строю? — на пороге, ехидно прищурившись, стоял Ашот Андреевич. Честно говоря, я его недолюбливала.

— Капельницу Емелиной когда ставить будешь?

— Сейчас заряжу и пойду ставить.

— Привяжи получше, а то она возбужденная какая-то сегодня.

Емелиной, лежавшей в нашем отделении с гнойным перитонитом, капельницу полагалось ставить в последнюю очередь, так как в ее анализах была обнаружена синегнойная палочка. Операция по удалению аппендикса закончилась катастрофическим нагноением послеоперационной раны, перешедшим впоследствии в перитонит. С инфекцией боролись всем миром — делали посевы из раны, подбирали наиболее эффективные антибиотики, облучали рану бактерицидными лампами — все было тщетно. Пятидесятилетняя женщина буквально гнила заживо, ее брюшная стенка разваливалась на глазах, растекаясь потоками гноя по свежей повязке. Неделю назад у нее случился острый психоз, и она стала срывать с себя капельницы и повязки. Мы с Петром Васильевичем ее кое-как уложили, привязали к кровати и вызвали психбригаду, вкатившую ей лошадиную дозу успокоительного, после которого она спала почти неделю. И вот снова?

В палате, где лежала Емелина висел неприятный сладкий запах, признак синегнойной инфекции. Я не была в этой палате дня три, и меня неприятное поразил ее вид — восковое лицо, нос заострился, щеки ввалились. Глаза ее были закрыты, казалось, что она спит. У кровати понуро сидел щуплый затюканный мужчина, видимо ее муж. Я взяла ватный шарик со спиртом и начала тщательно протирать сгиб руки. Муж учтиво ретировался из палаты. Внезапно Емелина открыла глаза и стиснула мою руку так сильно, что я вскрикнула. Взгляд ее был почти безумен, но больше чем взгляд меня поразили ее слова, которые она отчетливо произнесла тихим голосом:

— Они здесь, они уже здесь!

— Кто они? — попыталась уточнить я.

— Трупоеды…  — обессиленная, она откинулась на подушки и закрыла глаза.

Из-под закрытых век у нее потекли слезы. Я вытерла слезы салфеткой и позвала мужа.

Было время обедать, но есть по понятной причине мне не хотелось. Сидя у окна в сестринской, я уже полчаса терзала бутерброд с сыром, помешивая ложкой стоявший на подоконнике давно остывший чай с лимоном, и пыталась анализировать последние события.

Больные в нашей больнице, конечно, умирали и раньше. Но внезапная смерть на вводном наркозе приличного здорового человека? Длительность реанимационных мероприятий, затем появление в больнице посторонних людей, непонятная дискуссия на повышенных тонах за закрытой дверью, упоминание зам. главного врача в связи с каким-то эпикризом, растерянность Софьи Матвеевны — все это никак не укладывались у меня в голове.

В кармане костюма лежала визитка несчастной вдовы, лишившейся мужа в одночасье. Но трогать ее мне почему-то очень не хотелось. Во-первых, узнать причину произошедшего мне пока не представлялось возможным. А во-вторых, внутренний голос советовал мне держаться подальше от этого неприятного события.