На день погребения моего (ЛП) - Пинчон Томас Рагглз - Страница 176

Ей стало интересно, «Война» ли виновата каким-то образом в исчезновении из ее жизни физической страсти. Как долго он собирался оставаться в Венеции? Уедет ли он из города, когда холодный ветер бора начнет дуть с гор, возвещая зиму? А она? В сентябре, когда крепкое вино vino forte прибудет из Бриндизи, Сквинцано и Барлетта, он всё равно уедет спустя несколько недель?

Однажды во время прогулки по Пьяцетте Хантер жестом пригласил ее в пассаж и в Библиотеку, где показал «Похищение тела святого Марка» Тинторетто. Она рассматривала картину некоторое время.

—  Черт меня побери, жутчайше, — наконец прошептала она.

— Что происходит? — нервным жестом она указала на старые александрийские тени, прятавшиеся слишком поздно, когда начиналось нечестивое вторжение.

 — Словно эти венецианские художники видели вещи, которые мы больше не можем увидеть, — сказал Хантер. — Мир призраков. Фантомов. История захлестывает, Наполеон, австрийцы, сотни форм буржуазного буквализма и его окончательное воплощение — турист, они, должно быть, чувствуют, что находятся в осаде. Но задержись в этом городе на некоторое время, прислушайся к своим ощущениям, не отвергай ничего, и ты начнешь видеть их повсюду.

   Спустя несколько дней, в Академии, словно продолжая мысль, он сказал:

  — Тело, это — еще один способ развить тело.

  — В скрытый в нем дух...

 — Но не отрицать тело, переосмыслить его. Даже, — он кивнул на картину Тициана, висевшую на дальней стене, — если это «на самом деле» просто разного рода грязь, толстым слоем нанесенная на холст, переосмыслить ее как свет.

 — Сделать более безупречной.

 — Не обязательно. Иногда — сделать ужаснее, смертной, страдающей от боли, деформированной, даже разъятой на части, разбитой на геометрические поверхности, но всякий раз, пока продолжается процесс, она выходит за свои пределы...

За ее пределы, догадалась Далли. Она пыталась следить за нитью мысли, но с Хантером это было нелегко. Однажды он рассказал ей историю, которую она фактически уже слышала, когда-то в виде сказки на ночь ее рассказал Мерль, он считал это притчей, возможно, первой зафиксированной притчей об алхимии. Притча была из «Трактата о детстве Иисуса по Фоме», одного из множества отрывков Священного Писания, который ранняя церковь не захотела включить в Новый Завет.

— В детстве Иисус был буяном, — рассказывал ей Мерль, — одним из тех трудных подростков, с которыми ты вечно водила компанию, хотя нельзя сказать, что я возражал, — пока она сидела в кровати и искала, чем бы в него запустить, — часто устраивал эти юношеские выходки: лепил мелких животных из глины и оживлял их — птиц, которые могли летать, говорящих кроликов и тому подобное, родители просто с ума сходили, не говоря уж о местных взрослых, которые постоянно приходили жаловаться: «Скажите Иисусу, чтобы был осторожнее». В один прекрасный день он отправился с друзьями на поиски неприятностей, в которые можно было влипнуть, случайно проходили мимо красильни, где все эти кувшины с красками разных цветов, и рядом стопки одежды, все рассортированы и готовы для покраски, Иисус сказал: «Взгляните на это», схватил всю одежду в большую охапку, пока красильщик кричал: «Эй, Иисус, помнишь, что я тебе говорил в прошлый раз?», потом красильщик бросил все свои дела и побежал за мальчиком, но Иисус был слишком проворным для него, пока никто его не остановил, он подбежал к самому большому кувшину, с красной краской, бросил туда всю одежду и со смехом убежал прочь. Красильщик кричит «караул», рвет свою бороду, мечется по двору, он видит, что источник его существования уничтожен, даже друзья-отморозки Иисуса думают, что в этот раз он зашел слишком далеко, но тут приходит Иисус, поднимает руку, как на картине, невероятно спокойный:

 — Успокойтесь все, — и начинает доставать одежду из кувшина, и что бы ты думала — каждая вещь оказывается того цвета, которого, как предполагалось, она должна быть, не только цвета, но еще и точного оттенка, так что ни одна домохозяйка не смогла бы придраться: «Я хотела лаймово-зеленый, а не ярко-зеленый с желтоватым отливом, ты что, дальтоник?», нет, на этот раз каждый предмет одежды — именно того идеального цвета, который для него предполагался.

— На самом деле мало отличий, — всегда казалось Далли, — от той истории про Сошествие Святого Духа из «Деяний Апостолов», включенных в Библию, но там не про цвета, а про языки, Апостолы собираются в одном доме в Иерусалиме, как ты помнишь, Святой Дух нисходит, словно сильный ветер, языки пламени и такое прочее. Парни выходят на улицу и начинают проповедовать толпе снаружи, болтая на разных языках — там были Римляне и Иудеи, Египтяне и Арабы, Мессопотамцы и Каппадокийцы, и народ из Восточного Техаса, все они ожидали услышать всё тот же старый Галилейский диалект, но вместо этого каждый с удивлением услышал, что на этот раз Апостолы говорят с ним на его родном языке.

   Хантер понял, о чем речь:

— Да, это искупление, не так ли: ты ожидаешь хаос, а вместо этого получаешь порядок. Обманутые надежды. Чудеса.

Однажды Хантер объявил, что переключается на ночные пейзажи. После наступления сумерек он начал уходить из номера с оборудованием, чтобы полностью посвятить себя ночной работе. Далли изменила свой распорядок дня, чтобы подстроиться под него.

 — А этот венецианский свет, о котором ты всё время говорил?

— Увидишь. Там ночной свет, для его изображения понадобится аквамариновая лассировка. Ночная влага в воздухе, неясные очертания и лучи, и россыпь звезд на небе, искусственный свет отражается в рио, и самое главное, конечно же, луна...

Иногда она задавала себе вопрос, что бы он создал благодаря американскому свету. Она часами бродила в бессоннице, рассматривая поля окон, освещенных и лишенных света, уязвимое пламя и трепет тысяч нитей, словно на морских волнах, изломанные волнистые поверхности больших городов, позволявшие ей вообразить, почти сдаться невозможности вечной общности, с детства, когда она ездила с Мерлем по всем этим маленьким идеальным городкам, стремясь к огням на берегу залива или к огням, определяющим форму мостов над большими реками, сквозь окна церквей или летние деревья падали сияющие параболы на стены из алого кирпича или сияющие ореолы светлячков, фонари на фермах, свечи за оконными стеклами — все они связаны с жизнью, которая была прежде и будет продолжаться, когда они с Мерлем давно уедут вдаль на своем фургоне, и немая земля восстанет снова, чтобы зачеркнуть краткое откровение, предложение, которое никогда не было четко сформулировано, руку, которая никогда не была полностью предложена...

В этом старинном городе, неуклонно превращающемся в свою собственную маску, она начала искать фрагменты контражура, ворота на берегах каналов, ведущие в пронизывающе сырой мрак, портики sotopòrteghi с невидимыми выходами, отсутствующие лица, недостающие фонари в тупиках calli. Так открывался ей ночь за ночью во всё более гнетущей ясности тайный сумрачный город, она была свидетельницей того, как в его наводненные крысами лабиринты тянули детей ее возраста и младше, заражали, развращали и очень часто заставляли исчезнуть, как монету или карту, а потом заменяли другими, которых так же презирали те, кто извлекал выгоду из безграничного аппетита на юные тела — кажется, ценители съезжались сюда со всей Европы и из более дальних стран.

Ей было гораздо удобнее работать по ночам и пытаться найти местечко, где можно поспать, днем. Ночи становились слишком опасными. Конечно, к ней подходили, в том числе и какие-то отвратительные клиенты-амбалы, шрамы на лицах которых являлись свидетельствами историй их профессионального роста, а под пиджаком можно было заметить револьвер Бодео 10,4 мм как доказательство их преданности делу. Вокруг сновали ночные хищники, они шептались, они флиртовали, приносили цветы и сигареты, почтительно сохраняя дистанцию, играя по суровым правилам, пока не удавалось завлечь в силки жертву, дрожащую на тротуаре. Потом оружие, которое нельзя было толком рассмотреть, которое проявлялось лишь манящим намеком, доставали при легендарном свете луны, и все сомнения, и большинство надежд рассеивалось.