Нарисуй мне дождь (СИ) - Гавура Виктор - Страница 51

Он ушел, оставив меня наедине со сказанным.

Глава 16

Я ждал той встречи, как порох огня!

Не выдержал и вернулся в Запорожье за день до окончания зимних каникул. Не так давно ненавистный Город стал мне милее Итаки, куда я рвался как Одиссей. Дома сказал, что есть неотложные дела в институте, не уточнив, какие. Отец с матерью не стали расспрашивать, но я видел, как они огорчились. Уезжать вот так было тяжело, но и остаться дома еще хотя бы на день, я не мог.

Мысли о ней не покидали меня по ночам и встречали по утрам, а спал ли я вообще? Неделя каникул растянулась в моем сознании в виде нескончаемо тягостного однообразного блуждания в полузабытьи. В разлуке все видится иначе. Теперь я во всем значении прочувствовал насколько Ли вошла в мою жизнь, она стала мне необходима, как вода, я не мог жить без нее. И она тосковала обо мне ничуть не меньше, я это чуял на расстоянии.

Я стоял в тамбуре вагона, уносящего меня в ночь. За окном угасли огни Херсона, и у меня было предчувствие, что я покидаю любимый город навсегда. До утра я простоял в тамбуре, слушая перестук колес. Под утро из мглы, как видение возникло Запорожье, сотканное из дыма и блуждающих огней. Я торопился отвезти в общежитие сумку с запасом продуктов, но много времени потерял на поиски ключа от своей комнаты, его не оказалось на щите у вахтера. Ключ нашелся только после прихода коменданта, у него на столе. Когда клал в чемодан паспорт и половину своего денежного содержания заметил, что вещи в нем лежат не так, как я складывал их перед отъездом. Но раздумывать над тем, кто посетил мой чемодан не было времени, я бросился на поиски Ли.

Я хотел встретить ее у подъезда, когда она будет выходить, но теперь уже было поздно. В это время Ли не могла быть дома, она всегда уходила до того как проснутся и начнут ее пилить старики родители. И в «Париже» я ее не застал. Ее знакомый, как и она, безработный, яйцеголовый работник умственного труда сказал, что Ли уже отметилась, приняла чашку кофе и минут пятнадцать назад ушла. У меня тревожно сжалось сердце, не просто так я с нею разминулся, что-то неотвратимое, ощутимо мешало нам встретиться, видно слишком сильно я хотел ее увидеть.

Уже после обеда, впустую оббежав полгорода, я забрел в «Чебуречную». Ли нигде не было. С таким трудом выкроенный день, неумолимо приближался к ночи. Она знала, что я приеду завтра утром, мы условились встретиться в «Париже» после занятий во второй половине дня. Что мне делать сегодня, если я ее не встречу, я себе не представлял. Пламя нетерпения, сжигающее меня, стало чадить и гаснуть. Я решил перекусить и подождать, может мне повезет и она наведается сюда, а если нет? Обойду все «памятные» места в обратном порядке и обязательно ее найду. Все это было более чем неутешительно.

Усталости я не чувствовал, шагал, как в семимильных сапогах, не чуя под собою ног, поглощенный мыслями о том, что скажу Ли при встрече, запоминая самое важное, как бы чего не забыть. Казалось, я не видел ее целую вечность, столько всего передумано за это время, обо всем и не упомнишь. В который уж раз я представлял себе нашу встречу, это будет одно из тех мгновений, что придает смысл жизни. Понемногу мысли об этом перестали доставлять мне ту радость, по которой я так тосковал. Чрезмерное ожидание убийственно действует на теплоту встреч. Глупо рассчитывать на то, что кто-то будет разделять твои чувства и настроение.

‒ Ну и погода, черт бы ее побрал! ‒ поздоровалась со мной Софа.

Следом за мной в зал проник продрогший бездомный пес. Софа расценила это, как посягательство на свою суверенную территорию.

– Ах, ты наглец! А ну, гэть отсюдова! Шоб тебя холера взяла! – и с проклятиями и матом выдворила его на улицу.

Сегодня в «Чебуречной» пусто. Несколько хмырей ворохами тряпья горбились по углам над своими кружками. На дворе стояла сухая морозная погода. Снега не было, промерзшая земля напоминала надгробный монолит. Злой, пронизывающий ветер с противным скрежетом нес по улицам песок, обрывки бумаги, оставшиеся с осени сухие листья и прочую дребедень, ‒ наподобие потерянного времени. Не иначе, как дул он сюда прямо с Северного полюса, но где-то по дороге растерял весь снег. Мороз без снега, что водка без пива, напрасная трата денег.

Перекинувшись несколькими словами с Софой, я взял два чебурека, бокал пива и сел за свободный стол. Песок скрипел на зубах, есть не хотелось, пить тоже. В бокале оседала усталая пена, фестончатой окаемкой застывая на толстых стенках, отметив границы высот, которых ей удалось достичь, к которым ей уж не суждено вернуться. За соседним столом расположилась компания из четырех пьяниц. Они были разного возраста и внешности, но у них было что-то уловимо общее. Возможно, это были их брови, удивленно вскинутые на морщинистые обезьяньи лбы, воспаленные, слезящиеся глаза или опухшие, оплывшие книзу физиономии с набрякшими подглазьями и отвислыми губами. Похожесть замечалась и в их поведении, в котором прослеживалась какая-то вздернутость и надрыв.

Я замечал за собой, что непроизвольно остерегаюсь к ним приближаться, словно опасаюсь, как бы их неизлечимый недуг и отчаяние не передались мне. Может, я напрасно относился к этим обездоленным с таким предубеждением? Многие пролетарские писатели видели в людях дна, в тупой спившейся гопоте, носителей подлинных человеческих ценностей. Не могли же все они ошибаться, ведь эта мысль приходила ни в одну голову. Ну, да, что-то типа того: светлая мысль посетила темную голову, разумеется, тоже пропитую.

От нечего делать я стал наблюдать за этими бывшими людьми, существами из зазеркалья. Оказавшись лишними в обществе, они живут в своем обособленном мире, который раньше меня не интересовал. Сейчас же, за неимением другого занятия, у меня представилась возможность рассмотреть этих представителей нулевого бытия вблизи.

Чтобы отвлечься, я стал прислушиваться, о чем они говорят, но они упорно молчали. Я пропустил открытие их симпозиума, выпив, они начали громко спорить, но быстро выдохлись, а теперь сидят, молча, напоминая лишенных душ пришельцев из потустороннего мира. Порожняя бутылка «Экстры» и чекушка, как потерянная жена с дочкой, сиротливо стоят под столом. Теперь они полируют водку пивом. Вспомнилась строфа из стихотворения нашего классика, которого нас заставляли заучивать наизусть в школе, переделанная, конечно.

Опустившиеся пьяницы разговаривают мало, угрюмо пьют в одиночку, замкнутые в себе, они не общаются между собой. Опрокинув в себя стакан, молча, прислушиваясь, как действует выпитое, также немо, они ведут диалог с собой, прерываемый звериным рычанием и выкрикиванием ругательств. Их тела отлучены от души, человеческие чувства атрофированы. Их действия подчинены одной единственной цели – поддерживать нужный уровень концентрации алкоголя в крови, он им необходим, как кислород водолазам. Только так они спасаются от внутренней пустоты и мучений, доставляемых им окружающими людьми, иначе скука и бесцельность существования их убьет.

Чтобы собрать на бутылку, иногда они сбиваются по двое-трое в сиюминутные, тотчас же распадающиеся компании. Совместная выпивка поневоле понуждает к общению, и они разговаривают между собой, отпуская мрачные каламбуры, состоящие из не смешных нелепостей. Их юмор пропитан бессмысленностью. Эти четверо были исключением, либо так подействовало на них выпитое, либо подобралась необычная компания. Думая о своем, я не слышал начала их бурной дискуссии. Сейчас же, начал наставительно проповедовать один из них, преклонного возраста, с маленькими блудливыми глазками и румянцем на младенческих щечках. Он не похож на тех стариков, что ищут ушедшую молодость на дне бутылки, своей внешностью он скорее напоминает опустившегося пупса.