The Kills (СИ) - "Белый_Шум" - Страница 202

— Очень красиво, — похвалил я. — Давай повесим его на холодильник.

— Давай! — задорно отозвалась дочь, крепко обнимая меня за шею. — Папа, — зашептала она заговорщически, — а кто такой злоебусий?

Я аж крякнул от неожиданности.

«Ну, Уилсон! Ну зараза!»

— Это ты где такое услышала, солнышко?

— Мама сказаа на миксил, — сделала круглые как блюдца глаза Амели.

— Гм, — я натянул самую невозмутимую улыбку. — Это секретное мамино слово. Его больше никому нельзя использовать, — импровизировал я.

— Посему? — недоумевал ребёнок.

— Потому что оно волшебное, и мама его использует, только когда печет десерты, — понес я полную околесицу, лишь бы убедить дочь не повторять. — И если его узнает кто-то другой, получится не так вкусно.

— Ладно, — Амели приложила пальчик к губам. — Это будет наш секлет.

— Точно. Секрет.

Я поднялся, взял дочь за руку и пошел на кухню.

Кейт, перепачканная мукой, воодушевленно декорировала торт, испечённый к дню рождения Амели, и что-то напевала себе под нос.

— О, Люцифер, — она чмокнула меня в губы.

— Привет, — нежно обнял я жену.

— Я как раз заканчиваю.

— Как себя чувствуешь? — я положил руку на уже наметившийся животик. — Как Самаэль младший?

— Я отлично. Похоже наш сын будет футболистом, — всплеснула руками Кейт. — Такой маленький, но такой сильный.

Я позволил себе замереть на мгновение, вдыхая запах выпечки и пряных специй на волосах жены. Запах уюта, счастья. Запах нашего дома.

Питера осудили спустя несколько лет судебных слушаний и несчетное количество томов уголовного дела. По совокупности приговоров он получил пожизненное, понеся ответственность за все злодеяния: убийство Эмили и Джуди Беккер, покушение на меня, смерть дежурного в полицейском участке и, конечно же, за смерть всех девушек, подтверждением чего стали найденные трофеи. Они слишком много для него значили, что избавиться от них у душегуба не поднялась рука.

Мими и Джино решились на переезд в Чикаго. Сыграли шумную, красивую свадьбу, купили дом, совсем недалеко от нас, став нашими частыми гостями и верными друзьями.

— Амели вся в предвкушении поездки в Диснейленд, — тихонько проговорила Кейт, поглядывая на дочь.

Я повесил рисунок рядом с остальными на холодильник. Амели занялась созданием нового, весело дёргая ногой под столом.

— А я в предвкушении нашей романтической поездки на море, — я вернулся к Кейт, теперь обняв ее со спины и поцеловал в ушко. — Скоро нам будет совсем не до отдыха, — погладил живот, почувствовав сильные пинки маленьких ножек. — И правда футболист, — усмехнулся я.

Кейт закончила с декором, отложила кондитерский шприц и повернулась ко мне лицом. Она выглядела взволнованно и сосредоточенно.

— Что случилось?

— Люцифер, — понизила она голос. — Есть одно незаконченное дело, которое не даёт мне покоя.

— Не совсем понимаю, — мотнул я головой.

Жена начала теребить ворот моей рубашки. Кейт всегда делает так, когда ее волнует предстоящая беседа.

— Я знаю, что ты будешь против. Затея в целом вряд ли тебя порадует, — тараторила Кейт. — Но это нужно мне. Для успокоения, — ее взгляд стал серьезным. — Я поняла, что готова сделать это именно сейчас. И должна сделать именно сейчас.

Маньяк. Больница тюремного типа

Я смотрел в пыльное заляпанное окно, скованное массивной решеткой. Мутный пейзаж города, далёкий, недоступный, с кипящей в нем жизнью, куда не дотянуться рукой, не потрогать, не прикоснуться. Я больше не смогу внести свою лепту, не смогу утолить голод. Навечно запертый в своем теле.

— Джефферсон, к тебе посетитель, — окликнул меня охранник. Лысый, сплошь гора мышц, с грубым, будто высеченным рублеными движениями лицом.

Я удостоил его мимолётного взгляда, развернул коляску и покатил к выходу. Довольно быстро я наловчился общаться с новой частью своего тела, если инвалидную коляску можно таковой назвать. Теперь она служила мне ногами, которых я лишился. Травма лишила меня силы, ловкости, возможности проникнуть куда угодно, возможности делать что угодно. Взять желаемое, осуществить мечту.

Колеса старой, изрядно потасканной жизнью коляски вращаясь скрипели, стучали по металлическим порожкам. На них я часто застревал, рывками высвобождая себя из ловушки. Охранник молча шел позади, совершенно равнодушный к моим неудобствам. Он со скучающим видом ждал, пока я совладаю со злосчастными дверными проемами. Массивные металлические двери с мерзким электрическим звуком открывались и закрывались, пропуская меня в переговорную.

— Шестая, — холодно буркнул охранник, оставаясь сторожить выход.

Я покатил к кабинке, завернул за перегородку и оторопел. Если бы стоял, попросту потерял бы равновесие. За помутневшим бронированным стеклом сидела она. Кейт. Я не сразу ее узнал. Она изменилась. Кожа, до этого белая, словно светящаяся изнутри, приобрела золотистый загар. Волосы слегка посветлели, разбавленные россыпью прядей пшеничного оттенка.

Торопясь, ударяясь о боковые стенки, я примостил коляску и сорвал нервным движением трубку со стены. Кейт же не спешила, склонила голову, изучая меня, как подопытного кролика в лаборатории. Невозмутимо, с бесстрастным до отвращения лицом сняла трубку и молча воззрилась на меня.

— Ты... — я осекся.

Заметил на ее носу веснушки, совсем немного. Терпеть не могу веснушки. Ко всему прочему добавился ещё и макияж, изрядно смахнувший налет невинности с лица Кейт.

— Что с твоими волосами? Что с тобой?

В голос помимо моей воли вплелись пронзительные, почти истерические нотки. Образ мечты рушился на глазах. Я тщетно пытался склеить ее осколки в надежде спасти то, что осталось.

Её губы искривила непривычная злорадная улыбка. Глаза смотрели на меня с презрением и ехидным торжеством. Больше не было того взгляда трепетной лани, жертвы, моей мечты. Охотничий дух — вот, что в ней взрастила жизнь. Кейт больше не была агнцем, идущем на заклание.

Передо мной был абсолютно другой человек. Женщина, не удостоившаяся бы и крохи моего внимания.

— Солнце вносит свои коррективы, — не тая скуки в голосе ответила Кейт и совершенно небрежно стала наматывать телефонный провод на палец.

Весь ее вид выражал светскую утомленность, будто мы сидели не в тюрьме, разговаривая через бронированное стекло, а на скучнейшем званном ужине.

— Почему ты пришла ко мне? — впервые я оказался в положении жертвы. Сидящий здесь, в инвалидном кресле, опешивший, не зная, что сказать в нетипичной ситуации. Я попросту был не готов.

Она одарила меня стервозным взглядом, надула губы, изображая недовольство.

Все тело передёрнуло отвращением.

— Забудь обо мне. Я больше не та Кейт, которую ты хотел убить.

Я не успел ничего сказать. Она резко повесила трубку на рычаг и встала. Тошнота и отвращение подкатили к горлу. Кейт была беременна, осквернена чужим естеством. Больше не чистая, уникальная, моя. Она отдала часть себя другому. Эта мысль обдала нутро липкой брезгливостью. Кейт, не оборачиваясь, устремилась к выходу, пока я так и сидел с трубкой в руке, окаменевший, глядя ей вслед.

— Джефферсон, ты там заснул? — недовольно пробасил охранник.

— Я, — сглотнув вязкую слюну, повесил трубку, — сейчас.

В камеру я возвращался отсутствующий, плывущий по волнам дурного сна, в который меня забросило.

Образ Кейт искажали наплывы безобразных элементов. Веснушки, косметика, повадки, другой цвет волос. Живот.

Я моргнул. Глаза запекло, так долго пялился в одну точку на пыльном полу.

Туман, закрывающий весь остальной мир, сузивший зрение до точки под именем Кейт, рассеялся. Я ощутил предельную ясность, прозрение.

Из оцепенения меня выдернула холодная рука медсестры, бесцеремонно развернувшей предплечье внутренней стороной наверх. Она оглядела синяки от капельниц.

— Поставлю во вторую руку, — она наклонилась ближе и задрала майку на моем животе. — Нужно сменить мочеприемник.