Жизнь Людовика XIV - Дюма Александр - Страница 77

— Сударыня, я вас сейчас слушал, вы всеми силами старались доказать ее величеству свою преданность?

— Да, г-н кардинал, — ответила де Шеврез, — я действительно ей предана.

— Если это так, — вопрошал Мазарини, — то почему же вы не представляете ей своих друзей?

— Отчего я не представляю своих друзей? — удивилась де Шеврез. — Потому, что она теперь более не королева!

— А кто же она? — спросил с видом некоторого удивления кардинал.

— Всепокорнейшая слуга принца Конде! — заявила герцогиня.

— Ах, Боже мой, сударыня! — ответил кардинал. — Королева делает то, что может! Если бы удалось положиться на некоторых известных людей, то многое можно было бы сделать, но вам, я думаю, известно, что герцог де Бофор находится в руках герцогини де Монбазон, герцогиня де Монбазон — в руках Альфреда Виньоля, а коадъютор…

— В руках моей дочери, не так ли? — прервала его де Шеврез.

Мазарини засмеялся.

— Хорошо, — продолжала герцогиня де Шеврез, — я вам отвечу и за нее, и за него.

— В таком случае, — подытожил кардинал, — не передавайте никому нашего разговора и сегодня же вечером приезжайте сюда опять.

Разумеется, вечером г-жа де Шеврез была во дворце. Читателю уже известна страсть этой женщины к интригам, а живя в уединении, она долгое время вынуждена была отдыхать и если занималась интригами, то ничтожными и недостойными ее искусства. Поэтому она очень обрадовалась, когда королева открыла ей свое желание арестовать одновременно принцев Конде и Конти и герцога Лонгвиля. Королеву, как потом говорила сама де Шеврез, удерживало только то, что она не знала, намерен ли коадъютор противодействовать этому аресту и захочет ли герцог Орлеанский — без которого ничего нельзя было сделать — умолчать об этом не перед принцем, но перед своим приятелем аббатом ла Ривьерой, который постоянно старался поддерживать хорошие отношения между принцем Конде и герцогом Орлеанским. Герцогиня де Шеврез, подумав немного, поручилась королеве за все.

Однако уговорить коадъютора содействовать готовящемуся аресту было делом весьма трудным и следовало заняться этим в первую очередь. Королева дала герцогине письмо следующего содержания:

«Я не могу думать, несмотря на прошедшее и настоящее, что г-н коадъютор мне не предан. Я прошу его приехать ко мне по одному делу, но чтобы об этом никто не знал, кроме герцогини де Шеврез и ее дочери. Эти женщины будут порукой в его безопасности.

Анна».

Герцогиня де Шеврез поспешно возвратилась домой вместе с дочерью, которая сопровождала ее в Пале Рояль. Дома ее дожидался коадъютор, и она тотчас приступила к исполнению возложенного на нее поручения, спросив, не намерен ли прелат помириться с кардиналом Мазарини. М-ль де Шеврез, нарочно уронив свой платок, пожала руку прелата, давая понять, что вопрос задан не так просто. Коадъютор немного подумал и сделал головой знак, что не согласен, поскольку подобного рода предложения делались ему и прежде, но он также отказывался, а однажды узнал из достоверных источников, что благорасположение к нему королевы не что иное, как западня, что в один прекрасный день в комнате королевы скрывался за ширмами маршал Граммон, чтобы донести принцу, как эти фрондеры, на которых он рассчитывает, отказываются от милостей двора как лисица в басне отказывается от винограда, который не может достать.

— Сударыня, — сказал коадъютор после минутного молчания, — я не откажусь исполнить то, что вы мне сейчас предложили, если вы мне принесете записку, писанную рукой королевы, и если вы мне поручитесь за все.

— Именно так! — ответила де Шеврез. — Я отвечаю за все и вот письмо от ее величества. — И она вручила коадъютору письмо.

Гонди прочитал его, взял перо и написал в ответ следующее:

«В моей жизни не было ни одной минуты, в которую я бы не желал быть преданнейшим слугой Вашего Величества. Я буду весьма счастлив, если умру, служа Вам, Государыня, и заботясь о Вашей безопасности. Я готов быть везде, где Вы мне прикажете

Гонди».

Коадъютор завернул письмо Анны Австрийской в свою записку, чтобы продемонстрировать свое доверие, и отдал герцогине, которая на другой же день отнесла ответ королеве. В этот же день коадъютор получил следующую маленькую записку от де Шеврез:

«Господин коадъютор!

Будьте сегодня в полночь у монастыря Сент-Оноре».

В означенное время коадъютор был на месте; через несколько минут к нему подошел человек, в котором он узнал пажа королевы Габури.

— Идите за мной, — сказал паж, — вас ожидают. Коадъютор последовал за своим проводником по тайной

Лестнице, приведшей его прямо в образную королевы, где обыкновенно проходили секретные совещания и решались важные политические вопросы, и хотя она была украшена образами, в ней, нужно сказать правду, молились мало. Королева приняла коадъютора как принимают человека, в котором очень нуждаются, и из нескольких произнесенных ею слов он мог понять, что она говорит откровенно и чистосердечно.

Они разговаривали более получаса, когда вошел Мазарини. Кардинал был еще любезнее — войдя в образную, он попросил у королевы позволения отступить от правил придворного этикета, чтобы обнять в ее присутствии человека, которого он столько же любит, сколько уважает, и с этими словами бросился в объятия коадъютора. Потом, сделав несколько шагов назад и приветливо глядя на прелата, сказал:

— Теперь я только об одном сожалею, зачем я не могу мою кардинальскую шапку возложить на вашу голову своими собственными руками!

— Милостивый государь, — отвечал Гонди, — для меня есть нечто важнее кардинальной скуфьи! Исполнение того, чего я бы хотел, доставило бы мне гораздо более удовольствия, скажу вам правду, даже если бы сама королева возложила на мою голову папскую корону.

— Что же это такое? — спросил Мазарини.

— Приобретение важного и значительного места, — сказал Гонди, — важного и значительного места одному из моих друзей, на которого я мог бы надеяться, который мог бы защитить меня, когда разгневанный принц выйдет из тюрьмы. Это, скажу откровенно, успокоило бы меня больше, чем если бы мне предложили десять кардинальских шапок!

— Ну, а это важное и значительное место, — спросил кардинал, — что же вы подумали о нем? Какое же оно?

— В начале регентства, — отвечал коадъютор, — ваше высокопреосвященство изволит, вероятно, помнить, глазное командование морскими силами Франции было обещано Вандомам — дайте это звание герцогу де Бофору, и я ваш покорный слуга.

— То есть, гм, гм! — забормотал Мазарини. — То есть, эта должность была обещана.., герцогу Вандому, а после него его старшему сыну, герцогу Меркеру.

— Милостивый государь! — сказал Гонди, — или я ошибаюсь, или действительно в настоящее время имеется в виду родственный союз, который будет для него лучше всех интендантств на свете.

Кардинал улыбнулся и посмотрел на королеву.

— Хорошо, — подытожил он, — мы посмотрим и, если вам угодно, при вторичном свидании обсудим дело еще раз.

В итоге второго и третьего совещаний было решено, что герцог Вандом останется главным начальником на флоте, а де Бофор, второй его сын, займет после его смерти эту должность; что маркиз Нуаомутье получит в управление Шарльвиль и Монт-Олимп; что герцог де Бриссак будет сделан губернатором Анжу; что маркиз Лег станет начальником конвоя герцога Орлеанского; наконец, кавалер де Севинье получит в награду 22 000 ливров.

Теперь королева смело могла быть уверена, что может без всякого затруднения приступить к аресту принца Конде, принца Конти и герцога Лонгвиля — для Марии Медичи стоило не так дорого заставить Темина и его двух сыновей арестовать их отца. Оставался герцог Орлеанский, которому нужно было помешать проговориться перед своим фаворитом аббатом ла Ривьером. Однако герцогиня де Шеврез вызвалась позаботиться и об этом.

Кроме фаворитов и жены, которую он похитил и на которой женился против воли короля, герцог Орлеанский имел иногда любовниц. В их числе у герцога была одна по имени де Сойон, фрейлина его супруги, страстно им любимая. К несчастью, в одно прекрасное утро красавица убежала и заключилась в кармелитском монастыре, из которого ни посулы, ни угрозы герцога не могли принудить ее выйти. Гастон обратился к королеве и кардиналу, которым тогда не было никакого резона ему угождать, и они отказались, объявив, что ни воля короля, ни власть министра не могут отменить обет, а м-ль де Сойон, по всему, дала обет нерушимый. Герцог был в отчаянии, и де Шеврез, посетившая его в это время, обещала ему открыть, кто был причиной бегства его любовницы, а если он поклянется святым Евангелием, что сохранит в тайне все ею сказанное, то м-ль де Сойон выйдет из монастыря. Герцог поклялся и, надо сказать, что во всей Франции не было человека, который так любил клясться. Тогда герцогиня рассказала ему о заговоре, который составили против него аббат ла Ривьер и жена принца Конде — ла Ривьер из ревности к м-ль де Сойон, принцесса — из опасения, как бы при дворе не воспользовались влиянием этой девушки и не поссорили герцога Орлеанского с ее мужем. Его высочество потребовал доказательств, и герцогиня де Шеврез немедленно предоставила их. Печаль герцога обратилась в гнев, тогда де Шеврез вручила герцогине записку, в которой м-ль де Сойон объявляла, что согласна выйти из монастыря, если королева пообещает защитить ее от врагов — аббата ла Ривьера и принцессы Конде. Гнев герцога перешел в бешенство, а де Шеврез всячески старалась его успокоить и просила позволения принять это дело на себя; принц снова поклялся сохранить тайну. Хотя он не имел обыкновения исполнять свои клятвы, на сей раз сдержал слово и продолжал быть ласковым и обходительным с принцем Конде, его женой и аббатом ла Ривьером.