Жизнь Людовика XIV - Дюма Александр - Страница 55

Герцог Орлеанский, захваченный врасплох, пообещал им некоторые облегчения и отпустил с фразой, которую, как говорит г-жа Моттвиль, имеют обыкновение употреблять принцы:

— Хорошо, мы увидим!

На другой день мятежники собрались скова, отправились ко дворцу, вошли в него силой и, встретив президента Торе, сына министра финансов д'Эмери, стали на него кричать, называя сыном тирана и угрожая побоями. При помощи своих друзей он сумел вырваться из их рук.

На следующий день мятежники с тем же нахальством окружили Матье Моле. Они обступили его, как накануне президента Торе, и грозили сорвать на нем то зло, какое хотят им сделать. Однако Моле отвечал, что если они не замолчат и не начнут повиноваться королевской воле, то он велит поставить на площадях виселицы и немедленно повесить всех зачинщиков бунта. Мятежники на это

Отвечали, что ежели поставят виселицы, то на них скорее следует повесить несправедливых судей, которые из раболепства перед двором отвергают их справедливые требования.

Пока это происходило, к бунтовщикам подоспело подкрепление со стороны рекетмейстеров. Мазарини, по своей скупости, думал прежде всего о том, как беспрестанно, со всего и всеми возможными средствами собирать деньги — он увеличил состав рекетмейстерского комитета двенадцатью новыми чиновниками, но они, купив свои должности весьма дорого, сообразили, что определение новых лиц поведет, разумеется, к тому, что цена на эти должности упадет и если им вздумается их продавать, то они не получат уже и тех денег, которые они сами за них заплатили. Вследствие этого они отказались принимать прошения и тяжбы от частных лиц и дали друг другу клятву не допускать увеличения их штата и сопротивляться всем преследованиям двора и что если вследствие неподчинения кто-нибудь из них лишится своего места, то они сделают складчину и заплатят ему то, что он за него заплатил.

С этим они отправились к кардиналу Мазарини и один из них по имени Гомен говорил с кардиналом от имени всех тех дерзко, что тот немало удивился. В тот же день у королевы собрался Совет. Д'Эмери объяснил свое положение — он, как министр финансов, имеет против себя весь народ. Послали за первым президентом и некоторыми вельможами, состоящими при особе короля. Шумное и продолжительное совещание ничем не кончилось, и принц с кардиналом отправились ужинать к герцогу Орлеанскому.

В последовавшую ночь в разных частях Парижа раздавались выстрелы. Гражданский губернатор был послан узнать происхождение этих выстрелов, но граждане отвечали, что они пробовали свое оружие, чтобы знать его годность, а если министр будет продолжать их стеснять, то они последуют примеру неаполитанцев.

Читатель, вероятно, помнит, что за несколько дней до этого весть о бунте в Неаполе дошла до Парижа. В это же самое время, невесть откуда взявшиеся люди бегали из дома в дом, советуя гражданам запастись порохом, пулями и хлебом. В воздухе ощущался запах бунта, столь странный в это время, когда возмущения были редки, и столь заметный для тех, кто хоть раз это испытал. То, о чем мы рассказываем, происходило в ночь с пятницы на субботу.

Утром королева, отправляясь по обыкновению к обедне в собор Парижской Богоматери, была провожаема до самой церкви сотнями женщин, которые во все горло кричали, прося ее о правосудии, и чтобы разжалобить становились на колени, но жандармы, сопровождавшие королеву, препятствовали им в этом, а ее величество гордо и высокомерно шла мимо, не обращая на женщин никакого внимания.

После полудня Совет был снова собран и на нем постановили твердо стоять на своем. Собрали людей, состоявших при особе короля, для того, чтобы дать им приказание поддерживать власть. К вечеру повелено было гвардейским полкам быть наготове, везде расставили часовых, а по всем кварталам столицы — караулы. На маршала Шомберга — того самого, который был женат на девице д’Отфор, бывшей фаворитке королевы, так жестоко лишенной благоволения с того времени, как королева стала регентшей — было возложено расставить швейцарцев, и в эту ночь Париж превратился в обширный лагерь. Это сходство с лагерем усиливалось тем, что выстрелы звучали чаще и на большем пространстве, чем в предыдущую ночь, и каждую минуту можно было ожидать всеобщей схватки.

На другой день волнения продолжались. Вид солдат, расставленных по улицам, до крайности раздражал народ. Граждане завладели колокольнями трех церквей улицы Сен-Дени, в которой показались гвардейцы. Купеческий старшина явился в Пале Рояль и объявил королеве и министру Мазарини, что весь Париж готов взяться за оружие. На это ему отвечали, что солдаты расставлены по улицам только для того, чтобы охранять короля, когда он направится в собор Парижской Богоматери отслужить молебен и принести Господу благодарение за свое выздоровление. Действительно, сразу после его проезда все войска были убраны.

На другой день король прибыл в парламент. Уведомленный лишь накануне, канцлер произнес длинную речь, представил в ней нужды государства, необходимость того, чтобы народ доставил средства для покрытия издержек войны, посредством которой только и можно достичь прочного мира, говорил в сильных выражениях о королевской власти и старался доказать, что основным законом государства должно быть безусловное повиновение подданных своему государю.

Обер-прокурор отвечал на эту речь сильно и резко. Он просил королеву не забыть, когда она будет в своей образной, стоя на коленях, молить Бога о милосердии, что ее подданные также стояли перед ней на коленях, умоляя ее о милосердии; напомнил королеве, что она управляет людьми свободными, а не рабами, что в этих людях, постоянно угнетаемых, разоряемых, разграбляемых новыми постановлениями, не осталось более ничего, кроме их душ и что эти души не могут быть проданы с публичного торга, подобно их имуществу; наконец, он присовокупил, что победы и трофеи, столь высоко ценимые, суть, конечно, славные и лестные лавры для королевства, но они не доставляют народу ни одной из тех вещей, так ему нужных, то есть ни хлеба, ни одежды.

Результатом заседания в парламенте было то, что король предложил пять или шесть новых указов, которые оказались еще строже прежних. На другой день собрались палаты для рассмотрения указов, предложенных накануне его величеством. Королева отдала приказание депутатам собраться в ее дворце; палаты повиновались и выслали депутацию. Регентша резко осудила действия палат и спросила, не думает ли парламент рассуждать о тех делах, которые решены и скреплены в присутствии самого короля.

Депутаты отвечали:

— Государыня, парламент полагает, что он имеет на это право, он учрежден, чтобы служить народу защитой против чрезмерных требований двора.

Королева разгневалась и объявила, что отныне все указы и повеления короля исполняются без всякого изменения в их содержании.

На следующий день королева потребовала к себе рекетмейстеров и приняла их еще хуже, нежели депутатов палат. Она сказала:

— Смешно, право, что вам пришла в голову мысль пожелать ограничить власть короля. Я докажу вам, что могу устанавливать или уничтожать должности, какие мне угодно, и в доказательство этого, знайте, я отрешаю всех вас от ваших должностей!

Но эта речь, вместо того, чтобы испугать рекетмейстеров, казалось, придала им новую смелость и они приняли ее с насмешкой, одни с сомнением покачивали головами, другие стали между собой шептаться. Затем рекетмейстеры удалились с поклоном, который не обещал ничего хорошего.

«Они видели, пишет г-жа Моттвиль, что в воздухе носятся тучи и что для двора наступило неблагоприятное время».

На другой день, вместо того, чтобы повиноваться приказаниям королевы, они явились в полном составе в парламент и объявили о своем несогласии на внесение в протокол указа, к ним относящегося. Париж созрел для бунта. Недоставало лишь вождя. Обратим наши взоры на Венсенн, откуда этот вождь явился.

ГЛАВА XV. 1648