Жизнь Людовика XIV - Дюма Александр - Страница 160

Можно представить, какое действие произвела подобная выходка. Де Ментенон, которую вообще трудно было привести в смущение, растерялась, но, к счастью, в комнату вошли врачи и запретили принцу разговаривать. В то же время они предложили маркизе де Монтеспан пойти отдохнуть, на что она согласилась не иначе, как с условием, чтобы де Ментенон не оставалась при ее сыне. Все три женщины вышли из комнаты больного. Через два часа госпожа де Тианж возвратилась к своему племяннику, и он скончался на ее руках.

Смерть молодого принца сблизила на некоторое время короля с де Монтеспан, но это сближение было только состраданием — любовь не принимала в нем никакого участия.

Другими побочными детьми Луи XIV были, как мы уже говорили, три дочери — де Блуа 1-я, де Нант и де Блуа 2-я, а также два сына — герцог Мэнский и граф Тулузский.

О м-ль де Блуа 1-й, дочери от герцогини де Лавальер, мы можем сказать, что из всех побочных дочерей своих король любил ее более других. Все ее любили и уважали за всегдашнюю скромность и вежливость, а это, нужно заметить, составляло тогда большую редкость, в особенности при дворе. Она вышла замуж за Франсуа-Луи принца Конти, который после смерти Яна Собесского намеревался сделаться королем Польским. Этот принц вел самую распутную жизнь, что и стало, вероятно, причиною его ранней кончины.

Герцог Мэнский был любимцем короля и, в особенности, г-жи де Ментенон. Будучи еще грудным младенцем, он как-то однажды выпал из рук кормилицы и охромел. В тринадцать лет он обещал уже быть тем, чем стал впоследствии; никто так не был умен и никто так мало не сознавал своих достоинств как герцог Мэнский; он имел все те качества, которые дают право называться в свете милым и любезным человеком. Характер герцога чрезвычайно нравился де Ментенон, которая, будучи его наставницей, называла его своим любимым воспитанником, и герцог предпочитал госпожу де Ментенон даже своей матери.

При дворе распространялись слухи, и герцог Орлеанский их поддерживал, что герцог Мэнский будто бы сын не Луи XIV, а какого-то г-на де Терма, происходящего из одного с г-жой де Монтеспан дома.

Если придерживаться хронологического порядка, то после герцога Мэнского следует говорить о м-ль де Нант. Относительно ее также утверждали, что она не дочь Луи XIV. Некто Беттендорф, один германский дворянин, уверял, что она была дочерью маршала Ноайля. «Я сам был свидетелем, — говорит он, — как однажды ночью маршал украдкою пробрался в спальню маркизы де Монтеспан. Я заметил месяц и число, и ровно через девять месяцев родилась у де Монтеспан дочь, которую при рождении Луи XIV назвал герцогинею де Нант».

Нельзя сказать, чтобы герцогиня была очень хороша собою, но имела наружность милую и приятную. Мало кто имел такую величественную осанку или танцевал с такой грацией, как герцогиня де Нант, несмотря на то, что она немного прихрамывала. В ней не было ничего, что могло бы не понравиться; а голос, улыбка, жесты и движения представлялись очаровательными. Она никого не любила, как по крайней мере думали, но всех обвораживала, и около нее всегда толпились поклонники, в один голос называвшие ее неприступной, ибо она никому из них не выказывала особенного благорасположения, стараясь быть со всеми одинаково милой и любезной. Подобно своему брату, графу Вексену, де Нант также ненавидела де Ментенон и всегда радовалась, если ей представлялся случай говорить о бывшей своей наставнице, то, что она о ней думала.

Что касается де Блуа 2-й и графа Тулузского, то в это время они были еще малы, и поэтому мы не можем ничего сказать об их характере. Впоследствии нам представится случай поговорить о них подробнее.

Смерть столь приближенных королю особ как граф Вексен, граф Вермандуа, королева и, наконец, Кольбер, произвела в короле большие перемены — его величество начал скучать, проявлять набожность и окружил себя строгим этикетом, однообразие в исполнении которого напоминало монастырские порядки. Мы позаимствуем подробности в том, как великий король проводил свое время, из «Ceremonial des Rois», «L'Etat de France» и из Сен-Симона.

В 8 часов утра, в то время, как дежурный истопник приносил дрова в комнату, в которой еще спал король, комнатные лакеи тихонько отворяли окна, убирали кушанье, приготовленное на всякий случай для короля на ночь, а также ночную лампаду и постель главного камердинера, который ночевал всегда в спальне его величества. Тогда главный камердинер уходил одеваться в другую комнату, возвращался назад и ожидал, когда часы пробьют, и когда часовая стрелка показывала половину девятого и часовой колокольчик медленно ударял два раза, он будил короля. В это же время в королевскую спальню входили лейб-хирург, лейб-медик и кормилица короля, доколе она была жива; кормилица обнимала своего питомца, а два медика терли короля, и если на нем показывался пот, то надевали ему другую рубашку. В 9 с четвертью призывали обер-камергера, а если он был в отсутствии, камергера, и тогда начинались обычные обряды церемонии. Камергер подходил к кровати, открывал занавеску и подавал королю святую воду, которая всегда стояла в изголовье кровати. Эти придворные особы оставались на некоторое время в комнате и пользовались этою возможностью поговорить с королем или представить ему свои прошения.

Затем королю подавали молитвенник, и все уходили в кабинет короля. По окончании краткой молитвы король звал слуг и они возвращались; король одевал халат, и в это время входили в комнату, по делам службы, различные должностные лица. Вслед за последними в скором времени представлялись его величеству знатнейшие особы двора и государственные сановники, которые присутствовали при обувании своего монарха. Сен-Симон утверждает, что Луи XIV обувался всегда с особенной какой-то грацией и ловкостью. Потом король брился и одевал парик. Он носил короткий, ровно подстриженный парик, который бывал на нем и в постели, когда он по причине болезни принимал не вставая.

Одевшись, король уходил в проход за кроватью и там снова молился; присутствовавшие лица становились на колени без подушек, не исключая и кардиналов; что касается мирян, то они не преклоняли колен, а начальник телохранителей становился во время этой молитвы у балюстрады, откуда король проходил в свой кабинет.

В кабинете короля ожидали вельможи, сановники, исправляющие различные государственные должности; здесь он каждому отдавал приказания на целый день. Таким образом с самого утра было уже известно, что будет делать король, и никогда, разве только при каком-нибудь особенно важном случае, эти распоряжения не отменялись. Потом все выходили из кабинета, а с королем оставались только его побочные дети и их дядьки, г-да де Моншеврёль, а также г-да д'О'Мансард, д'Антен и сын маркизы де Монтеспан. Все эти лица входили в кабинет не через парадную, но через боковую дверь. Тут начинались рассуждения о различных планах, постройках, садах, театрах, и этот разговор был более или менее продолжителен, смотря по тому, как король был занят делами.

В продолжение этого времени придворные ожидали выхода короля на галерее. Только начальник телохранителей оставался сидеть в комнате у дверей кабинета его величества; когда же король собирался идти к обедне, начальнику давали об этом знать, и тогда он входил в кабинет. 3 Марли двор ожидал короля обыкновенно в зале, в Трианоне и Медоне — в передних комнатах, в Фонтенбло — в приемной комнате и в передней

Этот промежуток времени — из всего вышесказанного читатели могут видеть, что каждая минута имела свое назначение — был предназначен для аудиенций, если король хотел кого-нибудь принять или с кем-нибудь говорить; в этот же час представлялись королю иностранные министры. Последние аудиенции назывались секретными аудиенциями с отличие от тех, что давались без всякой церемонии после окончания утренней молитвы и которые назывались частными или церемониальными аудиенциями по той причине, что они с особенной церемонией назначались для посланников.

После всего этого король уходил к обедне, где его певчие под аккомпанемент органа пели ему мотет. В то время как его величество шел в церковь, всякий, кто желал, мог с ним говорить, для чего достаточно было сообщить о своем желании начальнику телохранителей — предуведомление, от которого не могли отказаться и знатнейшие особы двора.