Жизнь Людовика XIV - Дюма Александр - Страница 154

— К чему служит чтение?

— Государь, — ответил герцог, который имел отличное здоровье и всегда был свеж и румян, — чтение производит на ум такое же действие, как и хороший обед производит на мои щеки!

Королю не нравилось то, что вдова Скаррона, став наставницей детей де Монтеспан, не переменила фамилии, поэтому ей пришлось назваться г-жой де Сюржер, что, правда, продолжалось недолго. Ее должность принесла благосостояние и вскоре бедная вдова настолько разбогатела, что смогла купить земли Ментенон, вследствие чего стала называться г-жой де Ментенон, хотя Нинон Ланкло переиначила и звала ее г-жой де Ментенан».

Между тем, влияние г-жи де Ментенон на короля немало беспокоило двор. К этому присоединилось влияние другого лица, сумевшего произвести реформы в королевских обычаях и нравах двора. Отец ла Шеза был иезуитом; знаменитый отец Коттон, духовник Анри IV, приходился ему дядей. Отец ла Шеза служил удачно, заслужил славу и почести, состоял в связях со знатнейшими лицами Франции и был бы богат, если бы не 12 детей. Один из братьев ла Шеза был знатоком лошадей и собак, знал и любил охоту; этот брат долгое время служил шталмейстером у архиепископа Лионского, брата и дяди маршалов Вильруа. Оба брата жили в Лионе, где ла Шез исполнял должность главного надзирателя над местными монастырями своего ордена. В 1675 году ла Шез был вызван в Париж для занятия места отца Ферьеза, духовника его величества.

Нужно сказать, что французские короли избирали себе духовников преимущественно из иезуитов, полагая их ученее других. Основным правилом иезуитов было обещание не исполнять епископской должности, а заняв место королевского духовника, они пользовались большими доходами.

«Отец ла Шез, — пишет Сен-Симон, который редко хвалит, — был человеком посредственного ума, но добродушным, справедливым, честным, чувствительным, осмотрительным, кротким и воздержанным; враг доносов, насилия и тщеславия, он был приветлив, вежлив, скромен и даже почтителен, и, странное дело, оба брата сохраняли признательность к дому Вильруа, которому считали себя обязанными. Гордясь своим дворянским происхождением, ла Шез сколько мог покровительствовал дворянам, выбирая в епископы достойнейших, пока сохранял влияние. Правда, он имел врагов, как это всегда бывает с людьми, занимающими видное место, которые клеветали вовсю; по всей вероятности, именно строгость ла Шеза стала одной из причин всякого рода напраслин, а распространявшие слухи, сами, как правило, им не верили».

Чтобы начать действовать, нужно хотя бы знать, с чего начать, и случай не замедлил представиться. Король, здоровье которого всегда было отличным, захворал и не на шутку — у него образовалась фистула. Тогдашние хирурги, не зная того, что врачи знают теперь, весьма опасались за жизнь короля, а отец ла Шез и г-жа де Ментенон, вместо того чтобы успокаивать короля, начали пугать и заодно указывали на г-жу де Монтеспан, как искусительницу, ведущую к погибели. Король попросил де Ментенон, своего доброго ангела, передать де Монтеспан, что между ними все кончено, что он не желает более продолжения всяких связей. Г-жа де Ментенон долго не соглашалась выполнить это поручение, говоря, что такие слова слишком важны для устной передачи и королю, быть может, будет слишком трудно их сдержать; король настаивал, де Ментенон удалось заставить его написать де Монтеспан, и тогда она исполнила поручение.

Прошло почти два месяца как г-жа де Ментенон передала решительную бумагу. Король собрался отправиться на лечение на воды в Бареж и предложил де Ментенон его сопровождать, передав де Монтеспан повеление остаться в Париже. Удар для экс-фаворитки был почти смертельным, и она удалилась в горе в иноческий дом св. Иосифа, позвав известную богомолку Мирамиону ради уроков благочестия и богоугодной жизни. Однако на все, что говорила Мирамиона, де Монтеспан отвечала одним и тем же:

— Ах, как он со мной обходится! Он поступил со мной как с самой последней женщиной! Он выгнал меня словно любовницу! Бог — свидетель, что я не любовница после того как родила ему графа Тулузского! После он не прикасался ко мне даже пальцем!

Вскоре маркиза де Монтеспан, сильное расстройство чувств которой требовало движения, оставила Париж и уехала в Рамбулье. Король позволил одной из дочерей, м-ль де Блуа, ее сопровождать, но не разрешил этого графу Тулузскому, также пожелавшему поехать с матерью.

Где-то через неделю Луи XIV стало лучше, и поездка на воды была отложена. В последнем пробуждении слабости король велел передать г-же де Монтеспан, собравшейся было удалиться в Фонтевро, что остается в Париже. Де Монтеспан приняла этот знак внимания как возвращение прежних отношений и в надежде поспешила в Версаль, но обманулась, приписывая страсти то, что было лишь проявлением вежливости. Впрочем, король, направляясь утром в церковь, всегда заходил к де Монтеспан и всегда в сопровождении нескольких придворных, стараясь не дать повода к подозрениям. Однако, всем было очевидно, что король оставил де Монтеспан, перенеся всю благосклонность на новую фаворитку.

В это время заболела королева; начавшаяся с пустяков болезнь обрела серьезный характер, и под мышкой развился нарыв. Ее медик Фагон приказал пустить из руки кровь, хотя это не представлялось необходимым, и прописал королеве сильное рвотное. Состоявший под началом Фагона лекарь Жерве не удержался:

— Г-н Фагон! Вы уверены, что хорошо будет теперь пустить кровь королеве? Она может умереть от этого!

— Делайте, что приказано! — отрезал Фагон.

Тогда лекарь залился слезами и, скрестив на груди руки, заявил:

— Так вы хотите, чтобы я погубил королеву? Нашу добрую государыню? Хотите, чтобы она умерла от…

— Делайте, что приказано! — повторил раздосадованный Фагон.

Сопротивляться было опасно, поскольку король очень доверял этому врачу. 30 июля 1683 года в 11 утра королеве было сделано кровопускание, в полдень ей дали рвотное, а к 3 часам пополудни она была уже мертвой.

Королева была прекрасной, достойной женщиной, мало что знающей в свете и слишком доверчивой; как все испанские принцессы, она имела в себе величавость и естественно поддерживала своим поведением достоинство двора. Но королева слепо верила всему, что говорил король, было это плохим или хорошим. При маленьком росте она была полноватой и казалась выше, когда сидела, поскольку при ходьбе или в танце всегда несколько сгибала ноги, уменьшая и без того малый рост. Подобно Анне Австрийской, своей тетке, она кушала много, отнюдь не маленькими порциями, и ела весь день; зубы королевы были черны, что объясняли ее привычкой жевать постоянно шоколад. Страшная охотница до карточной игры, она едва ли не все вечера посвящала бассетту, реверси или ломберу, однако никогда не выигрывала, поскольку не умела хорошо играть.

Бедная королева питала к королю большую привязанность, и когда он был рядом, не сводила с него глаз, заглядывая с приятной, нежной улыбкой ему в лицо и стараясь угадать малейшее его желание. Когда же супруг бросал на нее благосклонный взор или улыбался, то она почитала себя счастливой и была весела целый день.

Однако король в общем не любил королеву, и если был с ней ласков, то скорее потому, что сердечно уважал. И Луи XIV, как говорит г-жа де Кейлюс, не столько опечалился кончиной жены, сколько растрогался. Г-жа де Ментенон, которую королева полюбила из ненависти к де Монтеспан, оставалась подле умирающей до последней ее минуты. Когда же королева умерла, де Ментенон собралась уходить, но герцог Ларошфуко, взяв под руку и уводя на половину короля, сказал:

— Теперь не время оставлять короля, вы ему нужны! Де Ментенон пошла к Луи XIV, но оставалась с ним

Недолго. Собравшись снова к себе, она встретила Лувуа, который посоветовал пойти теперь к дофине, чтобы отклонить ее от намерения сопровождать короля в Сен-Клу.

Кроме того, говорил Лувуа, дофине по причине ее чрезмерной полноты недавно пустили кровь, и она находится в таком состоянии, в котором ищет поддержки. Г-жа де Ментенон отказывалась пойти к дофине, полагая, что ежели она нуждается в утешении, то король в этом нуждается более, удручаемый тоской после кончины ее величества. Однако Лувуа, пожимая плечами, настаивал: