Жизнь Людовика XIV - Дюма Александр - Страница 144

— Когда я умру, отдайте г-ну Боссюэ тот изумруд, который я велела для него приготовить.

Когда прелат продолжил свою речь, принцесса вдруг почувствовала, что ее клонит ко сну, но это было обмороком.

— Отец мой, — обратилась она к Боссюэ, — нельзя ли мне немного отдохнуть?

— Отдохните, дочь моя, — отвечал тот, — а я пойду, помолюсь за вас. — И он действительно уже сделал несколько шагов, но принцесса воротила его словами:

— Теперь я вижу ясно, что смерть моя приближается. При этих словах Боссюэ подал ей Распятие, которое она

С жаром поцеловала. Прелат продолжил свой разговор, и принцесса отвечала так основательно, словно не была больна, пока голос ее не ослаб окончательно. Тогда слабеющими руками она прижала к груди Распятие, но скоро лишилась и последних сил, подобно тому, как уже лишилась голоса, и Распятие упало на пол. Вслед за этим два или три судорожных движения произвели последний вздох принцессы английской Генриетты. Так умерла она спустя 9 часов после того, как почувствовала первые признаки недомогания.

Как только ее высочество скончалась, среди погребальной тишины раздался громкий разговор об отравлении, основанный на ее собственных словах, ее неоднократных утверждениях, и каждый начал искать свое объяснение. Распространились слухи, которые, надо сказать, имеют для истории некоторую важность.

Мы сказали, что настой цикория, который ее высочество обыкновенно употребляла, всегда находился в шкафу одной из прихожих. Он содержался в фарфоровом кувшине, близ которого стояла чашка и другой кувшин с водой на тот случай, если ее высочество найдет, что настой слишком крепок. В день смерти принцессы один мальчик случайно вошел в прихожую и увидел, что маркиз д’Эффиа что-то ищет в том самом шкафу; он тотчас подбежал к нему с вопросом, что он там делает.

— Ах, друг мой, — отвечал маркиз с совершенным спокойствием, — извини, пожалуйста! Мне было жарко, я умирал от жажды и, зная, что здесь имеется вода, не мог удержаться!

Мальчик не переставал допрашивать, а маркиз, продолжая извиняться, пошел к ее высочеству, где более часа разговаривал с прочими придворными, по-видимому, без всякого смущения.

Первым известием, полученным королем при пробуждении, было, как и предсказала принцесса, известие о ее смерти. К этому не замедлили присоединиться слухи о причинах этой смерти. Король выслушивал все, в частности, о маркизе д’Эффиа, и, убедившись, что домоправитель ее высочества Пюрнон участвовал в этой катастрофе, решил его допросить; Луи XIV был еще в постели, когда принял такое решение.

Он встал, вызвал де Бриссака, приказал взять шесть надежных и осторожных людей схватить на другой день Пюрнона в его квартире и привести к нему в кабинет через заднее крыльцо. Все было исполнено по воле короля; в назначенное время ему доложили, что Пюрнон приведен.

Луи XIV отправился в комнату, назначенную для допроса. Отослав де Бриссака и камердинера и оставшись наедине с обвиняемым, король принял вид, свойственный ему одному.

— Друг мой, — сказал король Пюрнону, осматривая его с ног до головы, — слушай меня хорошенько! Если ты признаешься во всем, если скажешь правду о том, что я хочу от тебя узнать, то я прощу тебя и никогда о том не будет и помину. Но сохрани тебя Бог скрыть от меня малейшее обстоятельство, потому что ты тогда живой отсюда не выйдешь!

— Государь! — отвечал Пюрнон, трепеща от страха. — Извольте допросить меня, я готов отвечать.

— Хорошо! Не знаешь ли ты, была ли отравлена принцесса?

— Да, государь.

— Кем? — король слегка побледнел.

— Рыцарем де Лорреном, — твердо сказал Пюрнон.

— Как это возможно? Ведь его нет во Франции!

— Он прислал яд из Рима.

— Через кого?

— Через одного провансальского дворянина по имени Морель.

— А знал ли Морель о поручении, на него возложенном?

— Я не думаю, государь.

— Кому он передал яд?

— Маркизу д'Эффиа и графу Беврону.

— . Что могло понудить их к этому преступлению?

— Удаление де Лоррена, их друга, которое очень повредило их делам, и уверенность, что пока ее высочество будет жива, рыцарь не займет место при его высочестве.

— Правда ли, что один комнатный мальчик видел д'Эффиа в то самое время, как он совершал преступление?

— Да, государь.

— Но как же? Если настой цикория был отравлен, то почему другие особы, пившие эту воду в одно время с принцессой, не почувствовали никакого вреда?

— Потому что маркиз д'Эффиа это предвидел и отравил только чашку принцессы, из которой кроме нее никто не пил.

— Как же он ее отравил?

— Он натер ядом внутренние стенки чашки.

— Да, — сказал король, — да, этим все объясняется. — Потом, приняв еще более суровый вид, он спросил:

— А брат мой знает ли что-нибудь об этом умысле?

— Нет, государь, — ответил Пюрнон, — ни один из нас не был настолько глуп, чтобы сказать ему об этом. Он не был участником, иначе он погубил бы нас.

При этом ответе, пишет Сен-Симон, королю стало на душе легко, как человеку, освободившемуся от душивших его рук.

— Богу все известно! — сказал, наконец, король. — Но можешь ли ты утверждать это абсолютно?

— Я вам клянусь, государь! — ответил Пюрнон. Тогда король, почти утешенный в потере принцессы мыслью, что его высочество не принимал во всем этом никакого участия, позвал де Бриссака и приказал вывести Пюрнона, дав полную свободу.

Смерть этой принцессы, дававшей тон двору и оставившей после себя воспоминание печальное и горестное, осталась без всякого отмщения, а, между тем, сохранившееся письмо г-на Монтегю лорду Арлингтону показывает, что его высочество, пользуясь своим влиянием, вскоре исходатайствовал своему любимцу не только прощение, но и возвращение ко двору.

«Милорд! Я почти не в состоянии сам писать вам — при падении из опрокинувшегося экипажа я так ушибся, что с трудом могу шевелить рукой. Надеюсь, однако, через день или два быть в состоянии отправиться в Сен-Жермен.

Теперь я пишу только для того, чтобы дать Вашему превосходительству отчет о деле, которое, я думаю, Вам уже известно, то есть, что рыцарю де Лоррену позволено возвратиться ко двору и служить в звании генерал-майора.note 1

Если ее высочество отравлена, как многие думают, то Франция считает именно его отравителем и справедливо удивляется, что французский король имеет так мало уважения к нашему королю, и позволяет рыцарю возвратиться ко двору, зная, как дерзко он всегда обращался с этой принцессой. Обязанность моя заставляет меня сказать Вам это для того, чтобы Вы донесли сие королю и он в сильных выражениях высказал свое мнение французскому посланнику, если найдет нужным, поскольку, смею Вас уверить, такого наш король не может снести, не унизив себя».

Рыцарь де Лоррен, тем не менее, не только остался при дворе, но, если верить Сен-Симону, был осыпан благодеяниями. Странно также то, что, получая почти 100 000 экю дохода, де Лоррен умер в совершенной бедности, и друзьям пришлось хоронить его за свой счет. И смерть рыцаря оказалась достойной его жизни — 7 декабря 1702 года он в Пале Рояле рассказывал г-же Маре, гувернантке детей герцога Орлеанского, как целую ночь предавался самому безудержному распутству, и вдруг, в момент перечисления всякого рода непристойностей, де Лоррена поразил апоплексический удар, он лишился языка и вскоре испустил дух.

ГЛАВА XXXVIII. 1670 — 1672