Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 3 - Дюма Александр - Страница 98

– Неужели вы думаете, справедливый и доверчивый человек, что, если меня отправляют в Африку под таким смехотворным предлогом, я не постараюсь выйти из этого смешного положения с честью? И не заставлю говорить о себе? А чтобы заставить говорить о себе, когда есть принц, есть Тюренн и еще несколько моих современников, могу ли я, адмирал Франции, сын Генриха Четвертого и король Парижа, сделать что-либо иное, кроме того, чтобы подставить свой лоб под пулю? Черт возьми! Уверяю вас: об этом, будьте спокойны, несомненно, заговорят. Я буду убит назло и вопреки всем на свете. Если не там, то где-нибудь в другом месте.

– Монсеньор, что за чрезмерное преувеличение! А в вашей жизни чрезмерной была только храбрость!

– Черт возьми, дорогой друг, это не храбрость, настоящая храбрость – это ехать за море навстречу цинге, дизентерии, саранче и отравленным стрелам, как мой предок Людовик Святой. Кстати, известно ли вам, что эти бездельники пользуются отравленными стрелами и посейчас? И потом, я об этом думаю уже очень давно. А вы знаете, если я хочу чего-нибудь, то хочу очень сильно.

– Вы пожелали покинуть Венсен, монсеньор?

– Да, и вы мне помогли в этом, друг мой; кстати, я оборачиваюсь во все стороны и не вижу моего старого приятеля Вогримо. Как он и что он?

– Вогримо и доныне – почтительный слуга вашей светлости, – улыбнулся Атос.

– У меня с собой для него сто пистолей, которые я привез как наследство. Мое завещание сделано.

– Ах, монсеньор, монсеньор!

– И вы понимаете, что если б увидели имя Гримо в моем завещании…

Герцог расхохотался. Затем, обратившись к Раулю, который с начала этой беседы погрузился в раздумье, он произнес:

– Молодой человек, я знаю, что здесь есть вино, именуемое, если не ошибаюсь, «Вувре»…

Рауль торопливо вышел, чтобы распорядиться относительно угощения герцога. Бофор взял Атоса за руку и спросил:

– Что вы хотите с ним делать?

– Пока ничего, монсеньор.

– Ах да, я знаю; со времени страсти короля к… Лавальер…

– Да, монсеньор.

– Значит, все это правда?.. Я, кажется, знавал ее некогда, эту маленькую прелестницу Лавальер. Впрочем, она, сколько помнится, не так уж хороша.

– Вы правы, монсеньор, – согласился Атос.

– Знаете ли, кого она мне чем-то напоминает?

– Она напоминает кого-нибудь вашей светлости?

– Она похожа на одну очень приятную юную девушку, мать которой жила возле рынка.

– А-а! – кивнул Атос.

– Хорошие времена! – добавил Бофор. – Да, Лавальер напоминает мне эту милую девушку.

– У которой был сын, не так ли?

– Кажется, да, – ответил герцог с той наивной беспечностью и великолепной забывчивостью, интонации которых передать невозможно. – А вот бедняга Рауль, он, бесспорно, ваш сын, не так ли?

– Да, монсеньор, он, бесспорно, мой сын.

– Бедный мальчик оскорблен королем и очень страдает.

– Он делает нечто большее, монсеньор, он сдерживает порывы своей души.

– И вы позволите ему тут закоснеть? Это нехорошо. Послушайте, дайте-ка его мне.

– Я хочу его сохранить при себе, монсеньор. У меня только он один на всем свете, и пока он захочет оставаться со мной…

– Хорошо, хорошо, – сказал герцог, – и все же я быстро привел бы его в чувство. Уверяю вас, он из того теста, из которого делаются маршалы Франции.

– Возможно, монсеньор, но ведь маршалов Франции назначает король; Рауль же ничего не примет от короля.

Беседа прервалась, так как в комнату возвратился Рауль. За ним шел Гримо, руки которого, еще твердые и уверенные, держали поднос со стаканами и бутылкой вина, столь любимого герцогом.

Увидев того, кому он издавна покровительствовал, герцог воскликнул:

– Гримо! Здравствуй, Гримо! Как поживаешь?

Слуга отвесил низкий поклон, обрадованный не меньше своего знатного собеседника.

– Вот и встретились два старинных приятеля! – улыбнулся герцог, энергично трепля по плечу Гримо.

Гримо поклонился еще ниже и с еще более радостным выражением на лице, чем кланялся в первый раз.

– Что я вижу, граф? Почему лишь один кубок?

– Я могу пить с вашей светлостью только в том случае, если ваша светлость приглашает меня, – с благородной скромностью произнес граф де Ла Фер.

– Черт возьми! Приказав принести один этот кубок, вы были правы: мы будем пить из него как братья по оружию. Пейте же, граф, пейте первым.

– Окажите мне милость, – попросил Атос, тихонько отстраняя кубок.

– Вы – чудеснейший друг, – ответил на это герцог.

Он выпил и передал золотой кубок Атосу.

– Но это еще не все, – продолжал он, – я еще не утолил жажды, и мне хочется воздать честь вот этому красивому мальчику, который стоит возле вас. Я приношу счастье, виконт, – обратился он к Раулю, – пожелайте чего-нибудь, когда будете пить из моего кубка, и черт меня побери, если ваше желание не исполнится.

Он протянул кубок Раулю, который торопливо омочил в нем свои губы и так же торопливо сказал:

– Я пожелал, монсеньор.

Глаза его горели мрачным огнем, кровь прилила к щекам; он испугал Атоса своей улыбкой.

– Чего же вы пожелали? – спросил герцог, откинувшись в кресле и передавая Гримо бутылку и вслед за тем кошелек.

– Монсеньор, обещайте мне выполнить мое пожелание.

– Разумеется, раз я сказал, то о чем же еще толковать.

– Я пожелал, господин герцог, отправиться с вами в Джиджелли.

Атос побледнел и не мог скрыть волнения. Герцог посмотрел на своего друга как бы затем, чтобы помочь ему отпарировать этот внезапный удар.

– Это трудно, мой милый виконт, очень трудно, – добавил он не слишком уверенно.

– Простите, монсеньор, я был нескромен, – произнес Рауль твердым голосом, – но поскольку вы сами предложили мне пожелать…

– Пожелать покинуть меня, – молвил Атос.

– О граф… неужели вы можете это подумать?

– Черт возьми! – вскричал герцог. – В сущности, этот мальчуган прав. Что он будет здесь делать? Да он пропадет тут с горя!

Рауль покраснел. Герцог, все более и более увлекаясь, между тем продолжал:

– Война – разрушение; участвуя в ней, можно выиграть решительно все, потерять же только одно – жизнь. Ну что же, тем хуже!

– То есть память, – живо вставил Рауль, – значит, тем лучше.

Увидев, что Атос встал и открывает окно, Рауль раскаялся в своих столь необдуманно сказанных словах. Атос, несомненно, пытался скрыть свои тягостные переживания. Рауль бросился к графу, но Атос уже справился со своей печалью, и когда он снова вышел на свет, лицо его было спокойно и ясно.

– Ну так как же, – спросил герцог, – едет он или не едет? Если едет, то будет моим адъютантом, будет мне сыном, граф.

– Монсеньор! – воскликнул Рауль, отвешивая герцогу низкий поклон.

– Монсеньор, – обратился к Бофору граф, – Рауль поступит, руководствуясь своими желаниями.

– О нет, граф, я поступлю так, как вы того захотите, – произнес юноша.

– Раз так, то этот вопрос будет решаться не графом и не виконтом, – сказал герцог, – а мной. Я увожу его. Морская служба, друг мой, – это великолепное будущее.

Рауль улыбнулся так горестно, что сердце Атоса сжалось, и он ответил ему суровым и непреклонным взглядом. Рауль понял отца; он взял себя в руки, и у него не вырвалось больше ни одного лишнего слова.

Видя, что уже поздно, герцог поспешно встал и быстро проговорил:

– Я тороплюсь; но если мне скажут, что я потерял время в беседе с другом, я отвечу, что завербовал отличного новобранца.

– Простите, господин герцог, – перебил Бофора Рауль, – не говорите этого королю, ибо не королю я буду служить.

– Кому же ты будешь служить, милый друг? Теперь уже не те времена, когда можно было сказать: «Я принадлежу господину Бофору». Нет, теперь уж мы все, малые и великие, принадлежим королю. Поэтому, если ты будешь служить на моих кораблях, – никаких уловок, мой милый виконт, – ты будешь тем самым служить королю.

Атос с нетерпением ждал, какой ответ даст на этот трудный вопрос Рауль, непримиримый враг короля – своего соперника. Отец надеялся, что желание отправиться вместе с Бофором разобьется об это препятствие. Он был почти благодарен Бофору за его легкомыслие или, быть может, великодушие, благодаря которому ставился еще раз под сомнение отъезд его сына, его единственной радости.