Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 3 - Дюма Александр - Страница 87

– Но вы были у короля не более как десять минут назад.

– Пусть так! Пусть он не успел бы распорядиться убить меня, но у него хватило бы времени приказать заткнуть мне глотку и бросить навеки в тюрьму. Рассуждайте же здраво, черт возьми!

И по этим мушкетерским словам, по этой несдержанности человека, который никогда не позволял себе забываться, Фуке понял, до какого возбуждения дошел спокойный и непроницаемый ваннский епископ. И, поняв, он содрогнулся.

– И затем, разве я был бы тем, чем являюсь, – продолжал, овладев собой, Арамис, – разве я был бы истинным другом, если бы, зная, что король и без того ненавидит вас, вызвал бы в нем еще более лютую ненависть к вам? Обворовать его – это ничто; ухаживать за его любовницей – очень немного; но держать в своей власти его корону и его честь! Да он скорее вырвал бы собственной рукой сердце из вашей груди!

– Значит, вы не показали ему, что знаете его тайну?

– О, я предпочел бы проглотить сразу все яды, которыми в течение двадцати лет закалял себя Митридат, чтобы избежать смерти от отравления.

– Что же вы сделали?

– Вот мы и дошли до сути. Полагаю, что мне удастся пробудить в вас кое-какой интерес к моему сообщению. Ведь вы слушаете меня, не так ли?

– Еще бы! Продолжайте!

Арамис прошелся по комнате и, убедившись, что они одни и что кругом все спокойно и тихо, возвратился к Фуке, который, сидя в кресле, с нетерпением ожидал обещанных ваннским епископом откровений.

– Я забыл упомянуть, – продолжал Арамис, – о замечательной особенности, свойственной этим братьям: бог создал их до того похожими, что только он и сумел бы отличить одного от другого, если б они предстали пред ним на Страшном суде. Их собственная мать, и та не сделала бы этого.

– Что вы! – воскликнул Фуке.

– То же благородство в чертах лица, та же походка, тот же рост, тот же голос.

– Но мысли? Но ум? Но знание жизни?

– О, в этом они не равны, монсеньор, ибо бастильский узник несравненно выше своего брата, и, если бы этот страдалец вступил на трон Франции, она узнала бы государя, который превзошел бы мудростью и благородством всех правивших ею до этого времени.

Фуке на мгновение уронил на руки голову, отягощенную столь великой тайной. Подойдя вплотную к нему, Арамис произнес:

– Между этими близнецами есть еще одно существенное различие, различие, касающееся в первую очередь вас, монсеньор: второй не знает Кольбера.

Фуке вскочил на ноги, бледный и взволнованный. Удар, нанесенный прелатом, поразил не столько его сердце, сколько ум.

– Понимаю вас, – сказал он Арамису, – вы предлагаете заговор.

– Приблизительно.

– Попытку из числа тех, что меняют судьбы народов?

– И суперинтендантов. Вы правы.

– Короче говоря, вы предлагаете заменить сына Людовика Тринадцатого, того самого, который в это мгновение спит в покоях Морфея, тем сыном Людовика Тринадцатого, который томится в тюрьме?

Арамис усмехнулся, и отблеск зловещих мыслей мелькнул на его лице.

– Допустим.

– Но вы не подумали, – произнес после тягостного молчания Фуке, – вы не подумали, что такой политический акт потрясет до основания все королевство?

Арамис ничего не ответил.

– Подумайте, – продолжал, горячась все больше и больше, Фуке, – ведь нам придется собрать дворянство, духовенство, третье сословие; низложить короля, покрыть страшным позором могилу Людовика Тринадцатого, погубить жизнь и честь женщины, Анны Австрийской, погубить жизнь и покой другой женщины, Марии-Терезии, и, покончив со всем перечисленным, если только мы сможем с этим покончить…

– Не понимаю вас, – холодно молвил Арамис. – Во всем только что вами высказанном нет ни одного слова, из которого можно было бы извлечь хоть крупицу пользы.

– Как! – вскричал пораженный словами прелата Фуке. – Такой человек, как вы, не желает подумать о практической стороне этого дела? Вы довольствуетесь ребяческой радостью, порождаемой в вас политической иллюзией, и пренебрегаете важнейшими условиями осуществления вашего замысла, то есть действительностью? Возможно ли это?

– Друг мой, – сказал Арамис, обращаясь к Фуке со снисходительной фамильярностью в тоне, – позвольте спросить вас, как поступает бог, когда желает заменить одного короля другим?

– Бог! – воскликнул Фуке. – Бог отдает исполнителю своей воли соответствующее распоряжение, и тот хватает осужденного ею, убирает его и сажает на опустевший трон триумфатора. Но вы забываете, что этот исполнитель воли господней зовется смертью. Боже мой, господин д’Эрбле, неужели у вас было намерение?..

– Не в этом дело. Вы заходите в ваших предположениях дальше поставленной мною цели. Кто говорит о смерти Людовика Четырнадцатого? Кто говорит о том, чтобы подражать богу в его деяниях? Нет. Я хотел сказать лишь о том, что бог совершает дела этого рода без всякого потрясения для государства, без шума и без особых усилий и что люди, вдохновленные им, успевают, подобно ему, во всем, за что бы они ни брались, какие бы попытки ни совершали, что бы ни делали.

– Что вы хотите сказать?

– Я хотел сказать, друг мой, – продолжал Арамис тем же тоном снисходительной фамильярности, – я хотел сказать только следующее: докажите, что при подмене короля узником королевство и впрямь пережило хоть какое-нибудь потрясение, и впрямь имел место шум, и впрямь потребовались исключительные усилия.

– Что! – вскричал Фуке, ставший белее платка, которым он вытирал себе лоб. – Вы говорите…

– Подите в королевскую спальню, – произнес с прежним спокойствием Арамис, – и даже вы, знающий теперь тайну, не заметите, уверяю вас, что королевское ложе занимает бастильский узник, а не его царственный брат.

– Но король! – пробормотал Фуке, охваченный ужасом при этом известии.

– Какого короля имеете вы в виду? – спросил Арамис так спокойно и вкрадчиво, как только умел. – Того, который ненавидит вас всей душой, или того, который благожелательно относится к вам?

– Того… который еще вчера?..

– Который еще вчера был королем? Успокойтесь – он занял место в Бастилии, которое слишком долго было занято его жертвой.

– Боже правый! Кто же доставил его в Бастилию?

– Я.

– Вы?

– Да, и с поразительной легкостью. Я похитил его минувшей ночью, и пока он спускался во мрак, соперник его поднимался к свету. Не думаю, чтобы это вызвало какой-нибудь шум. Молния, которая не сопровождается громом, никогда никого не будит.

Фуке глухо вскрикнул, как если бы был поражен незримым ударом. Судорожно схватившись за голову, он прошептал:

– И вы это сделали?

– Достаточно ловко. Что вы думаете об этом?

– Вы свергли короля? Вы заключили его в тюрьму?

– Да, все это сделано мной.

– И это свершилось здесь, в Во?

– Да, здесь, в Во, в покоях Морфея. Не кажется ли вам, что их построили в предвидении подобного дела?

– И это произошло…

– Этой ночью.

– Этой ночью?

– Между двенадцатью и часом пополуночи.

Фуке сделал движение, словно собирался броситься на Арамиса, но удержался и только произнес:

– В Во! У меня в доме!

– Очевидно, что так. И теперь, когда Кольбер не сможет ограбить вас, этот дом – ваш, как никогда прежде.

– Значит, это преступление совершено в моем доме?

– Преступление? – проговорил пораженный прелат.

– Это – потрясающее, ужасное преступление! – продолжал Фуке, возбуждаясь все больше и больше. – Преступление худшее, чем убийство! Преступление, опозорившее мое имя навеки, обрекающее меня внушать ужас потомству!

– Вы, сударь, бредите, – сказал неуверенным голосом Арамис, – не следует говорить так громко: тише!

– Я буду кричать так громко, что меня услышит весь мир.

Фуке повернулся к прелату и взглянул ему прямо в глаза.

– Да, – повторил он, – вы меня обесчестили, совершив это предательство, это злодеяние над моим гостем, над тем, кто спокойно спал под моим кровом. О, горе мне!

– Горе тому, кто под вашим кровом готовил вам разорение, готовил вам гибель! Вы забыли об этом?