Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 3 - Дюма Александр - Страница 81

– Пойдемте тогда в сад или в парк, – неожиданно предложил Фуке.

– О нет, – с живостью возразил мушкетер, – нет, нет.

– Почему?

– Знаете, там слишком прохладно…

– Вот оно что! Сознайтесь, что вы арестовали меня?

– Никогда!

– Значит, вы приставлены сторожить меня?

– В качестве почетного стража, монсеньор.

– Почетного?.. Это другое дело. Итак, меня арестовывают в моем собственном доме?

– Не говорите этого, монсеньор.

– Напротив, я буду кричать об этом.

– Если вы будете об этом кричать, я буду вынужден предложить вам умолкнуть.

– Так! Значит, насилие в моем собственном доме? Превосходно!

– Мы друг друга не понимаем. Вот тут шахматы: давайте сыграем партию, монсеньор.

– Господин д’Артаньян, выходит, что я в немилости?

– Совсем нет. Но…

– Но мне запрещено отлучаться?

– Я не понимаю ни слова из того, что вы мне говорите. Если вы желаете, чтобы я удалился, скажите мне прямо об этом.

– Дорогой господин д’Артаньян, ваше поведение сводит меня с ума. Я хочу спать, я падаю от усталости. Вы разбудили меня.

– Я никогда бы не простил себе этого, и если вы хотите примирить меня с моей собственной совестью…

– Что же тогда?..

– Тогда спите себе на здоровье в моем присутствии. Я буду страшно доволен.

– Это надзор?

– Знаете что, я, пожалуй, уйду.

– Не понимаю вас.

– Покойной ночи, монсеньор.

И д’Артаньян сделал вид, будто собирается уходить.

Тогда Фуке подбежал к нему.

– Я не лягу, – сказал он. – Я говорю совершенно серьезно. И поскольку вы не желаете обращаться со мною, как с настоящим мужчиной, и виляете, и хитрите, я заставлю вас показать клыки, как это делают с диким кабаном во время травли.

– Ба! – скривил губы д’Артаньян, изображая улыбку.

– Я велю заложить лошадей и уеду в Париж, – заявил Фуке, пытаясь проникнуть в глубину души капитана.

– А! Раз так, это другое дело.

– В этом случае вы меня арестуете? Верно?

– О нет, в этом случае я еду с вами.

– Довольно, господин д’Артаньян, – проговорил Фуке ледяным тоном. – Вы недаром пользуетесь репутацией очень тонкого и ловкого человека, но со мной это лишнее. К делу, сударь, к делу! Скажите мне, за что вы меня арестовываете? Что я сделал?

– О, я не знаю, что вы сделали, и я вас не арестовываю… по крайней мере сегодня…

– Сегодня? – воскликнул, бледнея, Фуке. – А завтра?

– Завтра еще не пришло, монсеньор. Кто же может поручиться за завтрашний день?

– Скорей, скорей, капитан! Позвольте мне переговорить с господином д’Эрбле.

– Увы, это никак невозможно, монсеньор, у меня приказ не разрешать вам общаться с кем бы то ни было.

– И даже с господином д’Эрбле, вашим другом!

– Монсеньор, а разве не может случиться, что господин д’Эрбле, мой друг, и есть то единственное лицо, с которым я должен помешать вам общаться?

Фуке покраснел и, сделав вид, что он смиряется перед необходимостью, произнес:

– Вы правы, сударь; я получил урок, к которому не должен был подавать повода. Человек павший не может больше рассчитывать ни на что даже со стороны тех, счастье которых составил он сам; я не говорю уже о тех, которым он никогда не имел удовольствия оказать какую-либо услугу.

– Монсеньор!

– Это сущая правда, господин д’Артаньян: вы всегда держали себя со мною чрезвычайно корректно, как и подобает тому, кому было предназначено самою судьбою взять меня под арест. Вы никогда не обращались ко мне ни с малейшею просьбой.

– Монсеньор, – отвечал гасконец, тронутый такой красноречивой и благородной печалью, – согласны ли вы дать мне слово честного человека, что не покинете этой комнаты?

– Зачем, дорогой д’Артаньян, раз вы меня здесь сторожите? Неужели вы думаете, что я попытаюсь бороться с самой доблестной шпагой королевства?

– Нет, не то, монсеньор. Дело в том, что я пойду сейчас за господином д’Эрбле и поэтому оставляю вас одного.

Фуке вскрикнул от радости и удивления:

– Пойдете за господином д’Эрбле? Оставите меня одного?

– Где я найду господина д’Эрбле? В синей комнате?

– Да, мой друг, да!

– Ваш друг! Благодарю вас за эти слова, монсеньор.

– Ах, вы меня просто спасаете!

– Хватит ли десяти минут, чтобы добраться до синей комнаты и возвратиться назад? – спросил д’Артаньян.

– Приблизительно.

– Чтобы разбудить Арамиса, который умеет спать, когда ему спится, и предупредить его, я кладу еще пять минут; в общем, я буду отсутствовать четверть часа. Теперь, монсеньор, дайте мне слово, что вы не предпримете попытки бежать и что, возвратившись, я найду вас на месте.

– Даю вам слово, сударь, – сказал Фуке, с признательностью пожимая мушкетеру руку.

Д’Артаньян удалился.

Фуке посмотрел ему вслед, с видимым нетерпением подождал, пока за ним закроется дверь, и бросился за своими ключами. Он открыл несколько потайных ящиков и стал тщетно искать некоторые бумаги, видимо, к его огорчению, оставшиеся в Сен-Манде. Затем, торопливо схватив кое-какие письма, договоры и прочие документы, он собрал их в кучу и сжег на мраморной каминной доске, даже не сдвинув горшков с цветами, которые там стояли. Кончив с этим, он упал в кресло, как человек, избегший смертельной опасности и совсем обессилевший, лишь только эта опасность перестала ему грозить.

Возвратившийся д’Артаньян увидел Фуке в той же позе. Достойный мушкетер нисколько не сомневался, что Фуке, дав слово, и не подумает нарушить его; но он полагал, что суперинтендант воспользуется его временною отлучкой, чтобы избавиться от всех тех бумаг, записок и договоров, которые могли бы ухудшить его и так достаточно опасное положение. Поэтому, войдя в комнату, он поднял голову, как собака, учуявшая поблизости дичь, и, обнаружив здесь запах дыма, чего он и ждал, с удовлетворением кивнул головой.

При появлении д’Артаньяна Фуке, в свою очередь, поднял голову, и ни один жест мушкетера не ускользнул от него. Затем взгляды их встретились, и они поняли друг друга без слов.

– А где же, – удивленно спросил Фуке, – где господин д’Эрбле?

– Господин д’Эрбле, надо полагать, обожает ночные прогулки и где-нибудь в парке, озаренном лунным сиянием, сочиняет стихи в обществе какого-нибудь из ваших поэтов; в синей комнате, во всяком случае, его нет.

– Как! Его нет в синей комнате? – воскликнул Фуке, лишаясь своей последней надежды. Хотя он и не представлял себе, как именно ваннский епископ сумеет помочь ему, он все же отчетливо понимал, что ждать помощи можно лишь от него.

– Или если он все-таки у себя, – продолжал д’Артаньян, – то у него, очевидно, были причины не отвечать на мой стук.

– Быть может, вы обращались к нему недостаточно громко, и он не услышал вас.

– Уж не предполагаете ли вы, монсеньор, что, нарушив приказание короля не покидать вас ни на мгновение, я стану будить весь дом и предоставлю возможность видеть меня в коридоре, где расположился ваннский епископ, давая тем самым господину Кольберу основание думать, что я предоставил вам время сжечь ваши бумаги?

– Мои бумаги!

– Разумеется. По крайней мере, будь я на вашем месте, я не преминул бы поступить именно так. Когда мне отворяют дверь, я пользуюсь этим.

– Благодарю вас, сударь. Я и воспользовался.

– И хорошо сделали. У каждого из нас есть свои тайны, до которых не должно быть дела другим. Но вернемся, мон-сеньор, к Арамису.

– Так вот, повторяю, вы слишком тихо позвали его, и он вас не слышал.

– Как бы тихо ни звать Арамиса, монсеньор, Арамис всегда слышит, если считает нужным услышать. Повторяю, Арамиса в комнате не было или у Арамиса были основания не узнать моего голоса, основания, которые мне неизвестны, как они, быть может, неизвестны и вам, при всем том, что его преосвященство, монсеньор ваннский епископ – ваш преданный друг.

Фуке тяжко вздохнул, вскочил на ноги, несколько раз прошелся по комнате и кончил тем, что уселся на свое великолепное ложе, застланное бархатом и утопающее в изумительных кружевах.