Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 3 - Дюма Александр - Страница 102

– Это Трюшен, – добавил покрасневший Планше.

– Кто бы там ни был, Планше, простите нам нашу нескромность.

– Нет, нет, входите, господа, теперь можно.

– Мы не войдем, – решительным тоном заявил Атос.

– О, если б она знала о вашем приходе, она бы успела…

– Нет, Планше, прощайте!

– Вы не захотите обидеть меня, господа; нельзя же в самом деле оставаться на лестнице и уходить, даже не присев хотя б на минуточку.

– Если б мы знали, что у вас там наверху дама, – ответил Атос со своим обычным хладнокровием, – мы бы попросили у вас позволения поздороваться с ней.

Планше был до того смущен этой утонченною дерзостью, что быстро распахнул дверь, чтобы впустить графа и его сына.

Трюшен уже закончила свой туалет. У нее был вид богатой и кокетливой купчихи, и ее французские глаза светились немецкой томностью. После двух реверансов она удалилась из комнаты, чтобы спуститься в лавку. Это, впрочем, вовсе не означало, что она не остановилась послушать у двери, что скажут о ней Планше и господа посетители.

Атос в этом нисколько не сомневался и старался избежать этой темы. Планше, напротив, сгорал от желания выложить свои объяснения по этому поводу, от чего Атос всячески уклонялся.

Но поскольку иные люди обладают способностью преодолевать своим упрямством упрямство своего собеседника, Атос вынужден был выслушать рассказ об идиллическом счастье, которым наслаждался Планше, рассказ, изложенный языком, превосходящим своим целомудрием даже прославленный в этом отношении язык самого Лонга.

Итак, Планше поведал Атосу, что Трюшен – услада его зрелых лет и что она принесла ему удачу в делах, совсем как некогда Руфь Воозу.

– Теперь вам не хватает лишь наследников вашего благоденствия, – заметил Атос.

– Если у меня будет наследник, он получит триста тысяч ливров, – ответил Планше.

– Нужно, чтобы он был, – флегматично сказал Атос, – это нужно для того, чтобы ваше состояньице не пошло прахом.

Слово «состояньице», как бы невзначай брошенное Атосом, поставило Планше на его место, подобно тому как это делал голос сержанта в те далекие времена, когда Планше был копейщиком в Пьемонтском полку, куда его устроил Рошфор.

Атос понял, что лавочник женится на Трюшен и волей-неволей будет иметь потомство.

Это показалось ему тем более очевидным, что приказчик, которому Планше продал лавку, приходился, как он узнал, родственником Трюшен. Атос вспомнил, что это был краснощекий, курчавый, широкоплечий малый. Он узнал уже все, что можно и должно было узнать о судьбе бакалейщика. Он понял, что нарядные платья Трюшен не могут возместить полностью скуку, которую нагонят на нее деревенская жизнь и разведение плодовых деревьев в обществе седеющего супруга.

Итак, Атос понял решительно все и без всякого перехода спросил:

– Что поделывает господин д’Артаньян? В Лувре его не нашли.

– Но, господин граф, господин д’Артаньян исчез.

– Исчез? – удивился Атос.

– О, мы знаем, что это значит!

– Но я-то этого не знаю.

– Когда господин д’Артаньян исчезает, это всегда бывает ради какого-нибудь поручения или дела.

– Он говорил вам об этом?

– Никогда.

– Однако вы знали заранее о его поездке в Англию.

– Из-за спекуляций, – неосторожно промолвил Планше.

– Спекуляций?

– Я хочу сказать… – перебил смущенный Планше.

– Хорошо, хорошо, ни ваши дела, ни дела нашего друга нас не касаются; мы расспрашиваем вас лишь из дружбы к нему. Но раз капитана мушкетеров здесь нет и мы не можем получить от вас никаких указаний, где увидеть шевалье д’Ар-таньяна, мы с вами простимся на этом. До свидания, Планше, до свидания. Едем, Рауль!

– Господин граф, я хотел бы…

– Молчите, молчите; я не из тех, кто вызывает слугу на нескромность.

Слово «слуга» резануло слух будущего миллионера План-ше, но почтительность и врожденное добродушие взяли верх над оскорбленным тщеславием.

– Ведь нет ничего нескромного в том, чтобы уведомить вас о следующем: господин д’Артаньян побывал у меня несколько дней назад.

– Ах, так!

– И провел здесь немало часов, склонившись над географической картой. А вот и та самая карта, о которой я говорю. Пусть она будет доказательством правдивости моих слов, – добавил Планше, и отправился за картой, висевшей на одной из стен комнаты.

И он действительно принес карту Франции, на которой опытный взгляд Атоса обнаружил маршрут, наколотый крошечными булавками; там, где отсутствовала выпавшая булавка, вехой намеченного д’Артаньяном маршрута служила оставшаяся после нее едва заметная дырочка. Следя за булавками и кое-где дырочками, Атос обнаружил, что д’Артаньян поехал на юг, по направлению к Средиземному морю в той его части, где расположен Тулон. Возле Канна следы терялись: здесь не было ни булавок, ни дырочек.

Несколько минут Атос мучительно думал, стараясь разгадать, зачем мушкетеру понадобилось пускаться в Канн и какие причины заставили его отправиться посмотреть берега Вара.

Размышления Атоса не привели ни к чему. Его обычная проницательность на этот раз изменила ему. Попытки Рауля разгадать заданную д’Артаньяном загадку имели не больший успех.

– Не беда, – сказал молодой человек, обращаясь к отцу, который молча указывал ему пальцем маршрут, проложенный д’Артаньяном. – Можно положительно утверждать, что какой-то рок неизменно сталкивает нашу судьбу с судьбой д’Артаньяна. Вот он где-то близ Канна, а вы, граф, провожаете меня по крайней мере до Тулона. Будьте спокойны, мы легче найдем его на нашем пути, нежели на этой географической карте.

Затем, распрощавшись с Планше, распекавшим своих приказчиков и даже кузена Трюшен, своего преемника, граф вместе с сыном отправился к герцогу де Бофору. Выходя из лавки, они увидели фуру, которой предстояло увезти прелестную мадемуазель Трюшен и мешки с золотом господина Планше.

– Каждый движется к счастью по дороге, которую сам себе выбрал, – грустно сказал Рауль.

– В Фонтенбло! – крикнул Планше своему кучеру.

XI. Опись, составляемая герцогом де Бофором

Разговор с Планше о д’Артаньяне и отъезд Планше из Парижа в деревню были для Атоса и его сына как бы прощанием со столичным шумом и с их былой жизнью. Что оставляли за собой эти люди? Один исчерпал славу прошлого века, другой – все страдание новейшего времени. Очевидно, что ни тому, ни другому нечего было спрашивать со своих современников.

Оставалось лишь посетить герцога де Бофора, чтобы окончательно условиться об отъезде.

Парижский дом герцога отличался пышностью и великолепием. Герцог жил на широкую ногу, как жили, по воспоминаниям нескольких доживающих свой век стариков, в расточительное время Генриха III.

Тогда и впрямь некоторые вельможи были богаче самого короля. Они знали об этом и не лишали себя удовольствия унизить при случае его величество короля. Это была та эгоистическая аристократия, которую Ришелье заставил платить дань кровью, деньгами и почтительными поклонами, короче говоря, принудил к тому, что с тех пор стали называть королевскою службой.

От Людовика XI, страшного косаря великих мира сего, до Ришелье, – сколько семейств снова подняло высоко голову! И сколько семейств склонило головы, чтобы никогда не поднять их больше, от Ришелье до Людовика XIV! Но герцог де Бофор родился принцем, и в его жилах текла такая кровь, которая проливается на эшафоте только по приговору народа.

Итак, этот принц сохранил привычку жить на широкую ногу. Как оплачивал он расходы на лошадей, бесчисленных слуг и изысканный стол? Никто этого хорошенько не знал, а он – меньше, чем кто-либо. Просто в те времена сыновья королей имели ту привилегию, что никто не отказывал им в кредите, одни из почтительности и преданности, другие в уверенности, что когда-нибудь их счет будет оплачен.

Атос и Рауль нашли дом герцога в таком же беспорядке и таким же заваленным грудами разных вещей, как дом бакалейщика.

Герцог тоже составлял опись своего имущества, то есть попросту раздавал друзьям, которые все до одного были его кредиторами, сколько-нибудь ценные вещи. Будучи должен что-то около двух миллионов, что по тем временам было очень большими деньгами, герцог де Бофор рассчитал, что не сможет отправиться в Африку, не имея при себе круглой суммы, и, чтобы добыть эту сумму, он принялся раздавать своим кредиторам оружие, драгоценности, посуду и мебель. Это было и роскошнее и выгоднее, чем пустить те же вещи в продажу.