Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 2 - Дюма Александр - Страница 89

– Я всегда любил одиночество. Я меланхолик, – вздохнул Портос.

– Странно! – сказал д’Артаньян. – Я что-то не замечал этого раньше.

– Это у меня с тех пор, как я стал заниматься науками, – с озабоченным видом отвечал Портос.

– Надеюсь, что умственный труд не повредил телесному здоровью?

– О, нисколько.

– Силы не убавилось?

– Нисколько, друг мой, нисколько!

– Дело в том, что мне говорили, будто в первые дни по вашем приезде…

– Я не способен был шевельнуться, не правда ли?

– Как! – улыбнулся д’Артаньян. – Почему же вы не могли шевельнуться?

Портос понял, что сказал глупость, и захотел поправиться:

– Я приехал из Бель-Иля на плохих лошадях, и это утомило меня.

– Теперь меня не удивляет, что я видел на дороге семь или восемь павших лошадей, когда ехал вслед за вами.

– Видите ли, я тяжел, – сказал Портос.

– Значит, вы были разбиты?

– Жир мой растопился, вот я и заболел.

– Бедный Портос… Ну а как обошелся с вами Арамис?

– Отлично… Он поручил меня попечению личного врача господина Фуке. Но представьте, что через неделю я стал задыхаться.

– Как так?

– Комната была слишком мала; я поглощал слишком много воздуха.

– Неужели?

– Так мне сказали по крайней мере… И меня перевели в другое помещение.

– И там вы вздохнули свободнее?

– Там мне стало гораздо лучше; но у меня не было никаких занятий, мне нечего было делать. Доктор уверял, что мне нельзя двигаться. Я же, напротив, чувствовал себя сильнее, чем когда-нибудь. От этого произошел один неприятный случай.

– Какой случай?

– Представьте себе, дорогой друг, что я взбунтовался против предписаний дурака доктора и решил выходить, понравится ему это или нет. Итак, я приказал прислуживавшему мне лакею принести платье.

– Вы, значит, были раздеты, мой бедный Портос?

– Нельзя сказать, чтобы совсем, на мне был великолепный халат. Лакей повиновался; я надел свое платье, которое стало мне слишком широко. Но вот странная вещь: ноги мои, напротив, увеличились.

– Да, понимаю.

– Сапоги сделались очень узкими.

– Значит, ваши ноги распухли?

– Вы угадали.

– Еще бы! И это вы называете неприятным случаем?

– Именно. Я рассуждал не так, как вы. Я сказал себе: «Если на мои ноги десять раз налезали эти сапоги, то нет никаких оснований думать, что они не налезут в одиннадцатый раз».

– На этот раз, милый Портос, позвольте мне заметить, что вы рассуждали нелогично.

– Словом, я уселся около перегородки и попробовал надеть правый сапог, я тянул его руками, подталкивал другой ногой, делал невероятные усилия, и вдруг оба ушка от сапога остались в моих руках, а нога устремилась вперед, как снаряд из катапульты.

– Из катапульты! Как вы сильны в фортификации, дорогой Портос!

– Итак, нога устремилась вперед, встретила на своем пути перегородку и пробила ее. Друг мой, мне показалось, что я, как Самсон, разрушил храм. Сколько при этом повалилось на пол картин, статуй, цветочных горшков, ковров, занавесей! Прямо невероятно!

– Неужели?

– Не считая того, что по другую сторону перегородки стояла этажерка с фарфором.

– И вы опрокинули ее?

– Да, она отлетела в другой конец комнаты. – Портос захохотал.

– Действительно, вы правы, это невероятно. – И д’Артаньян расхохотался вслед за Портосом.

Портос смеялся все громче.

– Я разбил фарфора, – продолжал он прерывающимся от смеха голосом, – больше чем на три тысячи франков, ха-ха-ха!..

– Великолепно!

– Не считая люстры, которая упала мне прямо на голову и разлетелась на тысячу кусков, ха-ха-ха!..

– На голову? – переспросил д’Артаньян, хватаясь за бока.

– Прямо на голову!

– И пробила вам череп?

– Нет, ведь я же сказал вам, что разлетелась люстра, она была стеклянная.

– Люстра была стеклянная?

– Да, из венецианского стекла. Редкость, дорогой мой, уникальная вещь и весила двести фунтов.

– И упала вам на голову?

– На… го…ло…ву… Представьте себе раззолоченный хрустальный шар с инкрустациями снизу, с рожками, из которых выходило пламя, когда люстру зажигали.

– Это понятно. Но тогда она не была зажжена?

– К счастью, нет, иначе я сгорел бы.

– И вы отделались только тем, что были придавлены?

– Нет.

– Как нет?

– Да так, люстра упала мне на череп. А у нас на макушке, по-видимому, необыкновенно крепкая кость.

– Кто это вам сказал, Портос?

– Доктор. Нечто вроде купола, который выдержал бы собор Парижской богоматери.

– Да что вы?

– Наверное, у всех людей череп устроен таким образом.

– Говорите за себя, дорогой друг; это у вас, а не у других череп устроен так.

– Возможно, – сказал самодовольно Портос. – Значит, вот, когда люстра упала на купол, который у нас на макушке, раздался шум вроде пушечного выстрела; хрусталь разбился, а я упал, весь облитый…

– Кровью? Бедный Портос!

– Нет, ароматным маслом, которое пахло превосходно, но чересчур сильно; я почувствовал головокружение от этого запаха. Вам приходилось испытывать что-нибудь подобное, д’Артаньян?

– Да, случалось, когда я нюхал ландыши. Итак, бедняга Портос, вы упали и были одурманены ароматом?

– Но самое удивительное – и врач клялся, что никогда не видывал ничего подобного…

– У вас все же, должно быть, вскочила шишка, – перебил д’Артаньян.

– Целых пять.

– Почему же пять?

– Да потому, что снизу на люстре было пять необыкновенно острых украшений.

– Ай!

– Эти пять украшений вонзились мне в волосы, которые у меня, как видите, очень густые.

– К счастью.

– И задели кожу. Но обратите внимание на одну странность – это могло случиться только со мной. Вместо впадин у меня вскочили шишки. Доктор не мог удовлетворительно объяснить мне это явление.

– Ну, так я вам объясню.

– Вы очень меня обяжете, – сказал Портос, моргая глазами, что служило у него признаком величайшего напряжения мысли.

– С тех пор, как ваш мозг предается изучению наук, серьезным вычислениям, он увеличился в объеме. Таким образом, ваша голова переполнена науками.

– Вы думаете?

– Я уверен в этом. От этого получается, что ваша черепная коробка не только не дает проникнуть в голову ничему постороннему, но, будучи переполненной, пользуется каждым случайным отверстием, чтобы выбрасывать наружу избыток.

– А-а-а! – протянул Портос, которому это объяснение показалось более толковым, чем объяснение врача.

– Пять выпуклостей, вызванных пятью украшениями люстры, были, конечно, пятью скоплениями научных знаний, вылезших наружу под действием внешних обстоятельств.

– Действительно! – обрадовался Портос. – Вот почему голова моя болела больше снаружи, чем внутри. Я вам признаюсь даже, что, надевая шляпу и нахлобучивая ее на голову энергично-грациозным ударом кулака, свойственным нам, военным, я испытывал иногда страшную боль, если не соразмерял как следует силу удара.

– Портос, я вам верю.

– И вот, дорогой друг, – продолжал великан, – господин Фуке, видя, что его дом недостаточно прочен для меня, решил отвести мне другое помещение. И меня перевести сюда.

– Это заповедный парк, не правда ли?

– Да.

– Парк свиданий, известный таинственными похождениями суперинтенданта.

– Не знаю; у меня тут не было ни свиданий, ни таинственных приключений; но мне позволено упражнять здесь свои мышцы, и, пользуясь этим разрешением, я вырываю деревья с корнями.

– Зачем?

– Чтобы размять руки и доставать птичьи гнезда; я нахожу, что так удобнее, чем карабкаться наверх.

– У вас пастушеские наклонности, как у Тирсиса, дорогой Портос.

– Да, я люблю птичьи яйца несравненно больше, чем куриные. Вы не можете себе представить, что за изысканное блюдо омлет из четырехсот или пятисот яиц канареек, зябликов, скворцов и дроздов!

– Как – из пятисот яиц? Это чудовищно!

– Все они умещаются в одной салатнице.