Бессмертный избранный (СИ) - Леру Юлия - Страница 132

Это Серпетис.

Я так рада его видеть, что забываю об осторожности. Я кладу плошки на землю рядом с упавшей, обтираю руки о передник и иду как завороженная Серпетису навстречу, а он спрыгивает с лошади и смотрит на меня с выражением, понять которое мне не под силу.

Как будто он страшно сожалеет о том, что должен будет сделать или сказать.

Как будто он рад меня видеть так же сильно, как и я его.

Как будто…

Страх обдает меня морозной волной, и я спотыкаюсь и останавливаюсь на полушаге, сжав мокрые руки и изо всех сил пытаясь разгадать, что же скрывается за этой безбрежной синью глаз.

— Ты жив, — наконец, выдавливаю я.

Серпетис кивает и все-таки делает шаг вперед, протягивая мне руки. Облегчение мое так велико, что я почти падаю в его объятья, а потом поднимаю голову и смотрю на него с улыбкой, которая наверняка превращает мое лицо в расколотую пополам глиняную маску. Я тут же пытаюсь отвернуться, спрятать ее, но Серпетис не позволяет.

— Не отворачивайся от меня, — говорит он, нетерпеливо откидывая с моей головы капюшон корса, наклоняясь и обхватывая ладонями мое лицо. — Я же знаю твое лицо, Унна. Я же так хорошо его знаю.

Серпетис целует меня, и я отвечаю ему так горячо, что, кажется, под ногами плавится снег. Мы отрываемся друг от друга только когда становится нечем дышать, и я прижимаюсь к нему, а потом просто утыкаюсь лицом в его пропахший морозом и солнцем корс и обнимаю так долго, как он мне позволяет.

«Я же знаю твое лицо, Унна». От этих слов мне хочется плакать и смеяться одновременно.

Я люблю его. В этот самый миг, обнимая Серпетиса, я признаюсь себе в этой любви, срывая все заслоны, сдавая врагу — этому непрошеному чувству — свои собственные укрепления. Я говорю это его сердцу, бьющемуся под корсом у моего уха, дрожащим шепотом, который он не услышит.

Я люблю его, и он жив.

Я не разрешала себе думать о том, что он тоже может погибнуть. Я отбрасывала в сторону мысли о метке Энефрет, исчезнувшей с его тела, о том, что в ее планы он больше не входит. Я должна была верить в то, что он останется жив, не погибнет, не окажется в числе тех, кто отдал свою жизнь за Асморанту — хоть долг наследника, воина и мужчины состоит именно в этом.

И он выжил.

— Что с Кмерланом? С Л’Афалией? — спохватываюсь я, отстраняясь.

— Инетис родила, — говорит Серпетис то, о чем я уже знаю. Его пальцы бездумно гладят мои волосы. Он никогда еще не позволял себе так надолго оставаться со мной рядом, никогда еще не говорил со мной так — искренне, как будто даже не подбирая слов. — Она назвала его Эзарис, дала ему тмирунское имя. Л’Афалия и Кмерлан живы. Л’Афалия была ранена, но поправляется. Цилиолис тоже…

Он отводит взгляд, и жесткая складка залегает в уголках губ, делая его похожим на отца.

— Мне нужно напоить коня и дать ему отдых, — говорит Серпетис. — Мы четыре дня скакали без отдыха. Я боялся, что ты уедешь в Асмору сама, и мы разминемся с тобой.

Он снова целует меня.

— Дом фиура вон там, через три дома от нас, — говорю я, когда снова могу дышать. — А мой вот, совсем рядом.

Я заставляю себя разжать руки и отпустить его. Сделать шаг назад и криво улыбнуться, хотя больше всего на свете мне отчего-то хочется плакать.

— Тебе нужно собираться в путь, — говорит Серпетис, не улыбаясь в ответ. — Мы должны отправиться обратно уже завтра. Асмора ждет. Избранный ждет.

Лошадь снова фыркает.

— Мне нужно его накормить, — говорит Серпетис, и я киваю. — Я приду к вам вечером на трапезу.

— Я буду ждать, — говорю я.

Он оставляет меня одну у холодного ручья, рядом с недомытыми плошками, со сладкой горечью поцелуя на губах. Я с трудом заставляю себя вымыть посуду, как положено, потереть шероховатым камнем, чтобы отскрести остатки еды — если на плошке останется хоть крошка, уже завтра все в кухне будет зеленым, — сполоснуть, оглядеть, снова сполоснуть.

В доме я расставляю плошки, подметаю пол в кухне, загодя начинаю готовить вечернюю трапезу, но мысли все крутятся вокруг Серпетиса. Я укладываюсь на дневной сон, но думы мои беспорядочно перескакивают с одного на другое, и перед глазами все синее от синевы глаз, а на губах горит прикосновение губ.

Ярко-красное солнце уже касается краем горизонта где-то за болотами, когда я открываю глаза. В голове тяжело и гулко бьет молот. Я вскакиваю и привожу себя в порядок, умывшись водой из стоящего на куже кувшина, и уже готова бежать в кухню, когда слышу раздающиеся с улицы голоса.

Это моя мама и Серпетис. Мне надо бы выйти из дома и не подслушивать, но я впервые в жизни делаю то, чего не позволил бы себе настоящий маг. Я остаюсь на месте. Прислонившись к стене, я слушаю их голоса и речи, которые предназначены не мне.

— У нее некрасивое лицо, но сердце вроде бы доброе, воин, — говорит моя мать. — Ты, я вижу, хороший человек, верю, что не обидишь ее. Отец умер недавно, благословить некому, так что… Прими мое благословение, и пусть дорога будет легка.

— Я не обижу ее, — говорит Серпетис. — Я выполняю наказ правительницы, син-фиры Инетис. Я отвечаю за Уннатирь головой.

— Хорошо, это хорошо, — говорит мама. — А что нянькой станет — это дело ее, работа не самая худшая, я уже ей говорила. С ее лицом жениха не найти. Тем более теперь. Наши парни тоже ушли воевать. Все ли вернутся?

Я чувствую, как обдает лицо жар, как дергает от этих ласковых и таких правдиво-жестоких слов шрам. Это не просто царапинка, которую можно не замечать — я слишком хорошо знаю, я слишком часто вижу свое отражение в воде. На самом ли деле Серпетису все равно, или я просто услышала то, что хотела? Правда ли его чувства, или я сама придумала себе все из-за пары поцелуев украдкой?

— Вернутся многие, — уверенно говорит Серпетис. — Правительница поразила магией неприятельское войско. Много полегло, но много и уцелело. Вернутся ваши парни. И Уннатирь вернется, это я вам обещаю.

— Да об ее возвращении я и не пекусь, — говорит мама. — Ей там, в Асморе, лучше. Чего на болотах ждать? Она всегда слабенькая была, я потому и отправила ее к Мастеру, в лес. Не выжила бы она здесь, одна, без мужчины. У нас, на болотах, женщины должны быть сильными. — Она вздыхает. — Ну, не стой же у двери, пройди внутрь. Унны уже приготовила трапезу. Сейчас разогрею кашу.

Они заходят в дом, и голоса раздаются уже в кухне. Я с трудом заставляю себя оторваться от стены и выйти к ним, на ходу заплетая растрепанные после сна волосы в косу. Я чувствую себя так, как будто что-то украла, как будто взяла чужое, не предназначенное для меня, хотя ничего тайного и не услышала. Это все клятвы магов. Это все страх сказать ложь и сделать что-то плохое, который остался в моей крови, успокаиваю я себя. Ничего не случится.

Мама уже поставила на стол котелок с кашей и чисто вымытые мною плошки. Она кивает мне, приглашая за стол, и Серпетис улыбается краем губ, когда замечает мое смущение.

— Мам, давай я сама, — говорю я, но она не принимает мою помощь.

— Садись-ка. Я все сделаю. Ты и так у меня молодец. Весь дом отскребла за эти дни.

Плошки наполнены, и ложка стучит о котелок, собирая остатки каши, но зависает в воздухе, когда Серпетис достает из поясной сумки стопку денежных колец и кладет на стол.

Мы с мамой краснеем обе. Денег много, и на них можно безбедно жить долгое время, но ни я, ни она не привыкли принимать милости просто так. Я гляжу на маму. Она — на Серпетиса, и уже протягивает руку, чтобы отодвинуть кольца, как он накрывает ее пальцы своими.

— Прими.

— Не стоит, воин, — говорит она. — Я рассказала тебе о своей жизни не за тем, чтобы попросить о милостыне воин. Мы не бедствуем здесь. Болота не только край смерти, но и край жизни тоже.

— Это плата, положенная твоей дочери за время, что она провела с правительницей, — говорит Серпетис. — Я отдаю ее тебе по желанию самой син-фиры, она передала эти деньги для родителей Уннатирь. Это награда за то, что твоя дочь была с ней рядом. Пожалуйста, прими ее.