Книга (СИ) - Летова Ефимия - Страница 98

* * *

Тель играет с деревянными палочками. Складывает треугольники и пытается сложить квадрат. Квадрат не выходит, но он не сдаётся, двигает по гладкой пластмассовой поверхности столика палочки, роняет их, наклоняется, поднимает…

Я сижу за компьютером, печатаю очередную главу. Глаза устали, но пальцы ещё попадают на клавиши. В это трудно поверить, но ребёнок, не достигший двух лет, практически мне не мешает. Он сосредоточенно сопит над палочками, а я сохраняю новый кусок главы — мало ли, в этом деле всегда лучше перестраховаться, чем пускать дело на самотёк, — поднимаюсь, потягиваюсь и подхожу к нему. Зарываюсь носом в шёлковые волосики.

Он пахнет молоком. И какими-то травами. И чем-то ещё, таким, что хочется обнять его и стоять так долго-долго. Но долгое бездействию Телю не нравится, и он нетерпеливо мотает головой. Осторожно, чтобы он не заметил, пододвигаю одну палочку к уже почти сложенному треугольнику — получается кособокий, но четырёхугольник.

Тель улыбается, оборачивается и ищет моё лицо глазами — говорить он до сих пор не говорит, что неудивительно, но хочет поделиться успехом, он всегда так делает.

* * *

Я выныриваю из воспоминаний, как утопающий — из толщи тяжёлой солёной и холодной воды. Меня трясёт — от увиденного, от понимания того, что произошло. И того, что произойдёт.

Воспоминания — мои собственные, а ещё — магов, побывавших в щедро оставленной после развода Славкой нам с Телем шикарной квартире, а ещё — размышления магов о моём возвращении — это слишком много для того, кто хотел бы дышать полной грудью.

Тельман более меня не удерживает, и я подхожу к Варидасу, испытывая огромное желание вцепиться ему в ворот и трясти, а лучше — порвать на лоскуты.

— С кем мой ребёнок? С кем сейчас мой ребёнок?! Отвечай! — я почти привычным жестом схватила острый камень, полоснула себя по бледной расцарапанной ладони.

Боль физическая по-прежнему не ощущалась. Ладонь неохотно наполнилась кровью, и эту кровь я размазала по лицу застывшего передо мной Варидаса. Маг прижимает ладони к лицу.

— Я не заслужил такого подарка, демиург…

— Это не подарок, я тебе их заново выцарапаю, как ты мог его оставить!

— С ним всё в порядке. Он спит, — вмешивается Стурма. — Всё в порядке, демиург… Но вам действительно пора возвращаться.

Нидра безучастно подбрасывает мне новые картинки — плачущий Тель, заходящийся в истерике. Но и он же — играющий с этой самой светловолосой женщиной с дурацким именем. Мирно спящий в кроватке…

Варидас медленно отнимает от лица руки — и я вижу, как сползает, тает багровая запёкшаяся корка на его лице. Вижу его глаза — карие, будто чайная заварка. У Славки были такие же… Они вообще очень похожи и неудивительно — я же сама его придумала.

Его и всех остальных.

Поворачиваюсь к Тельману, про себя в глубине души удивляясь тому, что он не ушёл, не выплёскивает на меня своё раздражение, свою обиду — за ложь, за обманутые надежды, за всё вообще…

— Я хотела сказать тебе сама, — беспомощно говорю я. Злость и страх — неконтролируемые, смешанные с усиливающимся тиканием включившегося внутреннего таймера обратного отсчёта — точно иглы, проткнувшие насквозь сердце и лёгкие. — Я хотела сама тебе всё рассказать, объяснить, но… У меня есть ребёнок, Тельман. Ему всего два года, и он там, в моём мире, совершенно один. У него никого нет, кроме меня. И я…

Тельман молчит, и я ничего не могу прочитать на его лице. Не уверена, что он вообще слышит, понимает мои слова

— Я не сказала тебе всей правды сразу, но как я могла сказать, мы так долго притирались с тобой друг к другу… Я не знала, что миры иногда оживают, что я это умею, конечно же, я не знала, наверное, так оно и должно быть — иначе эта магия не происходит. И далеко не всё, что происходило в твоей жизни, в Криафаре вообще, придумывала я — этот мир стал очень самостоятельным. Я не знала, что Лавия жива, и про кровь служителей у тебя — не знала, и ещё о многом, многом другом — тоже! Если бы ты знал, как я хочу переписать все те моменты, которые делали твою жизнь невыносимой, но это уже не в моих силах. Я должна вернуться в свой мир, Тельман. К сыну. Потому что… Потому что тут даже выбора быть не может, но если бы ты только знал, чего мне это стоит…

Я ждала от него чего угодно. Обиды, злости, презрения, обвинений: в том, что врала, выдавала себя за другую, в том, что оказалась не той, что сотворила мир таким враждебным, опасным и неудобным для жизни в нём, в том, что уготовила для него и многих других такую неправильную, ненужную им судьбу.

Но Тельман молчал. Его пушистые ресницы чуть подрагивали, а серые глаза смотрели на меня пытливо и требовательно. И он не уходил. А потом осторожно обхватил меня руками и прижал к себе. Я спрятала лицо у него на груди. Меня трясло. А таймер внутри тикал всё громче и громче.

— Значит… — он словно не мог подобрать слов, и это как раз понятно, на его месте я бы тоже, наверное, не знала, что сказать и как поступить. — Значит… Я для тебя — ненастоящий?

Я улыбнулась сквозь слезы его вопросу, такому наивному, и одновременно — такому болезненно-точному.

— Нет, конечно же, нет, — я обхватила его руками — самого всамделишного, насколько только это возможно. Плечи и лопатки, коротенькие волоски на шее, волосы, слипшиеся от уже засохшей крови на затылке. — Ты самый настоящий. Другого такого и быть не может. Настоящий и только мой, я… Я говорила, что сама тебя придумала, но это не совсем так. Это совсем не так. Я как будто тебя вспомнила, понимаешь? Словно это там, в той жизни, я была лишена памяти о тебе, но она прорывалась наружу моими книгами. Я пыталась жить нормальной жизнью, я даже замуж выходила, тебе, наверное, дико это слышать… — да, ему это было, дико, я чувствовала сковавшее его напряжение, но не могла остановиться. — Я пыталась жить, как все, но одновременно — я мучительно пыталась вспомнить тебя. Если бы я могла остаться…

— А ты не можешь.

Он не спрашивал, не возмущался, не возражал, не обвинял, но от этого не становилось легче.

— Я хочу этого больше всего на свете. Но мой сын… Ему только два года, Тельман, и у него больше нет никого, кроме меня. Я не могу остаться.

Тельман молчал. Не задавал вопросов, а я смотрела на золотистую жилку на его виске и абсурдно думала о том, что мой Вират, никогда не остававшийся в одиночестве, всегда находившийся под чьи-то присмотром, вероятно, сам не знал, что иногда его кровь светится плавленым золотом каменных драконов.

Что-то легонько стукнуло меня по голове, по носу, прохладное, мокрое. Ещё и ещё.

Дождь.

В мёртвом засушливом Криафаре шёл дождь!

Не отрывая рук от Тельмана я обернулась к магам, мокрым, таким же ошеломлённым. И увидела их всех.

Вестоса — без дыры в груди. Стурму — с чистой здоровой кожей и неожиданной россыпью веснушек на щеках. Высокого и крупного Рентоса с шапкой рыжеватых кудрей, смеющегося и подхватывающего на руки не сопротивляющуюся светловолосую Варрийю…

— Проклятие снято, — говорю я Тельману. — Проклятие снято, новый дух-хранитель принят Криафаром и Шамрейном. Если я не вернусь сейчас, я уже никогда не смогу вернуться… Потому что я уже почти не демиург из другого мира. Слишком много вложила в Криафар та, другая…

— Ты можешь забрать его сюда, — вдруг произносит Тельман. — Твой ребёнок будет жить с нами. Нашим. Если тебя держит он, а не его отец…

— Он не сможет сюда попасть, — Нидра отвечала мне в моей голове, а я озвучивала Тельману её слова. Только демиург и некоторые маги могут пересекать границы миров. И… Тебя мы тоже не сможем взять. Ничего не получится, Тельман

— Но… — он не хотел сдаваться, я это видела, и от этого становилось только больней. — Но они же привели с собой девушку оттуда…

— Только потому, что она такая же, как и я. "Её зовут Марианна. Демиург, ещё не создавший ни одного мира… Криафар действительно принял её вместо тебя. И как только ты вернёшься к себе, ваша с миром связь окончательно разорвётся".