Книга (СИ) - Летова Ефимия - Страница 95

— Отпусти! — почувствовав, что ладонь чуть-чуть отодвинулась от лица, я жадно вдохнула воздух и зашипела, как випира, которой наступили на хвост. — Каким ветром тебя надуло, почему не сбежал, почему не сдох? Чего тебе неймётся, скоро не будет вообще того трона, ради которого ты из кожи вон вылезешь, или наоборот — посреди огромной мёртвой пустыни будет стоять один твой трон. Правитель края мёртвых… этого ты хотел?

— Нет, Вирата. Не этого.

— Пустые слова. Это всё — твоих рук дело, — я видела, как Тельман осторожно приближается к исполинской смертоносной махине, видела, как приподнялся и завис над его головой омерзительный хвост с острым ядовитым кончиком.

Рем-Таль резко разворачивает меня спиной к происходящему и лицом к себе. Он выглядит… как обычно. Несколько свежих царапин, впрочем, плохо заметных на загорелом лице. Светлые золотистые волосы взъерошены, но, если не считать мятой и местами порванной одежды, его облик до противного благополучен.

Хочется вцепиться руками, зубами ему в лицо — никогда ничего подобного не чувствовала, но сейчас мне хотелось крови. Словно Лавии и Вертимера было недостаточно.

— Сволочь, — сказала я, вырвала одну руку и ударила его по лицу. — Если бы не ты… Если бы не ты! Я осталась бы во дворце, и Лавия не освободилась бы, и…

Рем-Таль кивнул с самым серьёзным видом, и я пнула его по голени. Слабо, беспомощно.

Он ожидаемо даже и не поморщился.

— Вирата, если бы я был на месте Тельмана, я бы сейчас хотел того же. Сделать то, что велит мне моё предназначение. Попытаться сделать. И умереть достойно в случае неудачи.

— Заткнись! Он не умрёт, понятно? А вот тебя публично казнят на Центральной площади. Голову заживо оторвут и оставят тлеть и гнить на палящем солнце. Твоё предназначение было беречь его жизнь.

— Вам виднее, — он был всё так же убийственно непрошибаемо серьёзен, словно компенсируя те недолгие моменты, когда дал волю эмоциям и чувствам. — Как Вирате или же как демиургу… В любом случае вы — хозяйка моей судьбы.

— Так отпусти меня, раз я хозяйка!

— Только в том случае, если Вират Тельман… будет не в состоянии отдавать приказы.

— Вират, которого ты, дай-ка вспомнить, почти отравил?

— Я виноват. Пришёл принять наказание. И приму. Я умею проигрывать.

— С чего бы это? — я снова дёрнулась, пытаясь вырваться, а он вдруг сжал меня особенно сильно, притянул к себе, наклонился… Я невольно вздрогнула, испытывая отвращение от одной только мысли о том, что он может попытаться поцеловать меня здесь, сейчас, в такой момент. Но Рем-Таль просто смотрел на меня, не давая возможности отодвинуться, отвести взгляд, не делая и попыток меня коснуться.

— Не хочу… вот так. Если бы… если бы вместе с вами, тогда… Я не отягощён излишними моральными принципами, это верно, но… не так. Так мне не надо.

Я ничего не успела ему ответить. Ничего не успела сделать. Внезапно Рем-Таль с силой отпихнул меня куда-то вбок. Моему измученному телу было уже без разницы, куда падать, я даже не обратила внимания на то, чем и насколько сильно ударилась. Сдирая кожу с ладоней, попыталась приподняться.

Рем-Таль бежал к Тельману. А Тельман стоял, высокий, светящийся и весь какой-то прозрачный, как хрустальный светильник, а острое жало над его головой склонилось так низко, что касалось макушки.

В первое мгновение у меня дыхание перехватило от ужаса — мне показалось, что жало воткнулось ему в макушку, словно насадив на крючок великанской удочки. Очевидно, Рем-Талю показалось так же, ничем иным я не могу объяснить спонтанную несусветную глупость, которую вытворил этот всегда рациональный, сдержанный и выверенно действующий человек. Он схватил с земли каменный осколок, почти такой же, что был сплавлен с левой рукой Огненной Лавии. Не сомневаюсь, что в руках такого тренированного бойца это было не менее грозное оружие, чем у виртуозно владеющей собственным телом магички. Ему могло бы даже повезти. Если бы Шамрейн отвлёкся, не был бы столь разозлён и расстроен, если бы… На что рассчитывал первый Страж? Убить второго духа-хранителя и тем самым поставить под угрозу существование мира? Не убивать, напугать, отвлечь, привлечь внимание..? Или он просто не рассуждал, а действовал, руководствуясь исключительно эмоциями, чувствами? Не понять мне, как можно ненавидеть, хотеть убить человека — и в то же время жаждать отомстить за его смерть пусть даже ценой своей собственной жизни.

Вот только ему не повезло.

Тельман оборачивается, натянутый, как струна, напряженный, бледный, но, несомненно, живой и здоровый. Верткое острое жало каменного дракона не ранило нового служителя. А вот вооружённого бывшего Стража хранитель не подпустил и не пропустил. Тельман что-то крикнул, я не разобрала слов, но это был крик отчаяния, и у меня волосы дыбом встали. Словно вырезанная из камня клешня глухо щёлкнула — и страж упал, рухнул. А его светловолосая голова упала тоже — отдельно. По другую сторону от уродливой и бесформенной, но такой маневренной и безжалостной конечности.

Тельман колотит кулаками по каменной броне, и я знаю, что должна зажмуриться и не смотреть, может быть — молиться, только не знаю, кому и каким богам, уж точно не этому. Меня затошнило, ноги стали ватными. Дракон сощурил густо-лиловый глаз и внезапно, будто разом потеряв интерес к происходящему, обернулся к своей мёртвой паре, захрипел. А потом сетчатые крылья вспороли воздух — и Тельмана отбросило ко мне воздушной волной, песок забился в глаза, нос и уши. Я проморгалась, размазывая по щекам грязные слёзы.

И вдруг увидела ту самую светловолосую женщину.

Она шла, пошатываясь, по камням и песку, прикрыв глаза, обхватив руками себя за грудь, как будто у неё были сломаны рёбра и каждый шаг причинял ей боль, терпимую, но на редкость острую. Добрела до окаменевшего тела Шиару, упала на колени… Мне было не до неё, незнакомки, непонятно откуда и с какой целью взявшейся здесь, совершенно неуместной новой фигурой на игровом поле. Уж точно не до того, чтобы пытаться вылечить её или как-то проявить участие, но что-то такое царапает внутри.

Шамрейн взлетает. Земля вибрирует и трясётся, и я готова к тому, что это уже начало конца, что сейчас мы все провалимся вглубь песков. Но нет.

Окаменевшая мёртвая Шиару… шевелится.

Марианна

«Знаешь, Вечер, то есть, Варидас рассказывал мне вашу историю — или легенду, не знаю, есть ли разница. Чаще всего у мира один дух-покровитель, хранитель души, но Криафар, в отличие от прочих, был создан из любви — если этим изрядно замызганным и потасканным человеческим словом можно назвать то ощущение единства, общности, неразрывной связи, которое могут испытывать магические существа, не осквернённые людской кровью. Безграничная страсть. Безграничная нежность. Единение. Двуногие и бескрылые никогда не познают чего-то подобного. Криафар населяют люди, но родился он из божественной любви. Зачем ты омрачаешь её ненавистью и смертью? Не надо».

Я то ли плачу, то ли смеюсь, глотая собственные слёзы. Глупая я, глупые слабые люди, они не понимают, что никакими словами, никакими заклинаниями и оружием невозможно остановить потерявшего свою истинную пару каменного дракона. Лавия всё правильно рассчитала.

Он освободится. Войдёт в полную силу — сейчас смерть пары слишком дезориентирует духа-хранителя, но это ненадолго. Перебьёт всех остальных присутствующих, а потом разметает горделиво возвышающийся в районе Росы Каменный дворец, уничтожит Охрейн: огнём, которым владеет не хуже безумной Девятой, ядом, когтями, зубами и лапами, проклянёт цветущий и благоухающий в момент его великой скорби единственный оазис. И только убедившись, что в этом вымершем мире больше не останется никого, кто мог бы потревожить его покой, снова зароется в песок и камень, на самую глубину.

И я… я его понимаю. Должна пугаться, думать о том, как спастись и спасти других, но не думается. Я ему сочувствую, не знакомым и отчасти любимым и родным персонажам, а этой жуткой махине, безжалостной и свирепой, так отчаянно и так сильно, словно сама владею даром служителя и слышу в нечленораздельном рёве и шипении отдельные отчётливые слова. Сказать по правде, в какой-то момент мне становится безразличной судьба Криафара и населяющих его людей и магов, даже своя собственная судьба, свой оставленный за порогом знакомый привычный мир, и я думаю только о нём, о его скорби и боли. Несмотря на всю абсурдность ситуации, я открываю глаза, с силой разлепляю склеенные слезами веки и иду, ползу к Шамрейну. Но не продвигаюсь ни на миллиметр.