Сан-Феличе. Книга вторая - Дюма Александр - Страница 88

Когда курьер отправлялся в обратный путь, король как раз принимал свою первую ванну.

Летопись не сохранила никакого упоминания о том, была ли келья аббатисы, подобно комнате президента Кардилло, расположена против опочивальни короля и возымел ли Фердинанд в четыре часа утра желание посмотреть, к лицу ли аббатисе ночной чепец, как недавно пожелал взглянуть, что за вид будет у президента в ночном колпаке; летописцы ограничились тем, что сообщили: король оставался в монастыре целую неделю; пять дней сряду он охотился; трофеи были так же обильны, как в лесах Персано и Аспрони; король забавлялся от души, и у монахинь были все развлечения, какие только могло им доставить королевское присутствие.

Король дал торжественное обещание вернуться к ним, и только при этом условии святые голубки согласились отпустить Фердинанда из-под своих крыл.

На полпути из Кальтаниссетты в Палермо король встретил гонца кардинала. Гонец вез ему письмо; в нем описывались все подробности взятия Кротоне и страшные дела, совершенные там. Кардинал сожалел о допущенных жестокостях, оправдывая себя тем, что город был взят в его отсутствие и он не мог их предотвратить.

Он спрашивал короля, что ему делать с семнадцатью французами, которые были заключены в крепости вместе с калабрийскими патриотами.

Король вовсе не хотел медлить с выражением кардиналу своего удовлетворения. В Виллафрати был назначен привал и короля ждал обед.

Там его величество потребовал перо и чернила и собственноручно начертал нижеследующее послание.

Сожалея, что не можем привести письмо кардинала Руффо, мы зато с удовлетворением предлагаем вниманию читателей ответ короля; мы сами перевели его с оригинала и за достоверность ручаемся.

«Виллафрати, 5 апреля 1799 года.

Мой преосвященнейший,

я получил по дороге из Калътаниссетты в Палермо Ваше письмо от 26 марта, где Вы рассказываете мне о делах этого несчастного города Кротоне. Разграбление, которому он подвергся, сильно огорчило меня, хотя, говоря по правде и между нами, его жители вполне заслужили то, что с ними произошло, устроив против меня бунт. Вот почему я повторяю Вам, что не хочу оказывать ни малейшего милосердия тем, кто восстал против Бога и меня. Что касается французов, обнаруженных Вами в крепости, я сию же минуту отправляю приказ, чтобы их тотчас препроводили во Францию, так как их надо рассматривать как зачумленное племя и обезопасить себя от общения с ними, удалив их.

В свою очередь я тоже могу сообщить Вам новости: от коммодора Трубриджа пришло два письма: одно — из Прочиды, я получил его в прошлое воскресенье в Кальтаниссетте, где был на отдыхе, другое мне доставили позавчера. Так как рядом со мною не было никого, кто бы знал английский язык, я оба письма тотчас отослал в Палермо, чтобы леди Гамильтон мне их перевела. Как только они будут переведены, я тут оке перешлю Вам копии. Надеюсь, что вести, содержащиеся в них, и те, что я смогу собрать по приезде (я тотчас же Вам их сообщу), не принесут Вам огорчения, насколько мог разобрать эти письма Чирчеллос его ломаным английским. Трубридж просил, чтобы ему прислали судью, дабы судить и приговаривать к смерти бунтовщиков. Я написал Кардилло, чтобы он сам выбрал подходящего человека, так что если он исполнил мое приказание и в понедельник уже отправил судью, а тот благодаря Богу и попутному ветру прибыл и взялся за дело соответственно данной ему инструкции не церемониться с обвиняемыми, то, уверяю Вас, там подвешено уже немало casicavalli 36.

Со своей стороны, советую Вам, мой преосвященней-ший, действовать сообразно мыслям, мною здесь высказанным, и притом с неусыпным усердием. «Щедрые побои и скудная еда — вот лучшее воспитание», — гласит неаполитанская пословица.

Мы здесь в большой тревоге, ожидая вестей от наших милых русских. Если они прибудут скоро, я надеюсь, что мы быстро устроим тут славный пир и с помощью Господа Бога положим конец этой проклятой истории.

Я в отчаянии, что все еще идут дожди, ведь они помешают нашим действиям. Надеюсь, что слякоть не вредит Вашему здоровью. Наше, слава Богу, благополучно, а если бы и было плохо, добрые вести, что мы получаем от Вас, поправили бы его. Да хранит Вас Господь и да благословит впредь все Ваши начинания, как этого желает и молит недостойный раб Божий

любящий Вас Фердинанд Б.»

В письме его величества есть одна фраза, которую читатели, малознакомые с итальянским языком или, вернее, с неаполитанским наречием могут не понять. Мы имеем в виду игривое замечание короля: «Уверяю Вас, там подвешено уже немало casicavalli».

Всякий, кто прогуливался по улицам Неаполя, видел лавки торговцев сыром: в них с потолка свисают головки особого вида сыров, изготавливаемых только в Калабрии. Они имеют форму большой репы с головкой.

В середине твердой массы находится комочек сливочного масла, сохраняющего благодаря совершенному отсутствию воздуха свежесть в течение нескольких лет.

Эти сыры подвешивают за шейку.

Таким образом, говоря о подвешенных репках, король просто-напросто выражает надежду, что немало патриотов уже повешено.

Что касается приведенной королем пословицы «Щедрые побои и скудная еда — вот лучшее воспитание», то ее, я думаю, толковать не приходится. Нет такого народа, который не слышал бы от кого-нибудь из своих королей подобных пословиц и не устраивал бы революций, чтобы получить поменьше побоев и побольше еды.

Первое, о чем спросил король Фердинанд по приезде в Палермо, был перевод писем Трубриджа.

Этот перевод его уже ждал.

Ему оставалось только приложить его к письму кардиналу, написанному в Виллафрати, и тот же самый гонец мог их забрать.

«Лорду Нельсону.

3 апреля 1799 года.

Неаполитанские флаги реют на всех Понцианских островах. Ваша светлость никогда не присутствовали на подобном празднестве. Народ буквально безумствует от радости и с шумом и гамом требует своего возлюбленного монарха. Если бы знать состояла из людей чести или твердых правил, ничего не могло бы быть легче, чем заставить армию перейти на сторону короля. Сюда бы только тысячу храбрых английских солдат, и я обещаю Вам, что король будет восстановлен на троне в течение двух суток. Я прошу Вашу светлость особо рекомендовать королю капитана Къянки. Это славный и храбрый моряк, честный и верный подданный, желающий блага своей стране. Если бы весь королевский неаполитанский флот состоял из таких, как он, народ никогда бы не восстал.

У меня на борту есть разбойник по имени Франческо, бывший неаполитанский офицер. Ему принадлежит поместье на острове Искъя. Он командовал крепостью, когда мы ее брали. Народ разодрал в клочья его гнусный трехцветный мундир и вырвал пуговицы с изображением колпака Свободы. Оставшись без мундира, он имел дерзость снова надеть свою прежнюю форму неаполитанского офицера. Но, позволив ему оставить его мундир, я сорвал с него эполеты и кокарду и велел ему бросить все это за борт, после чего оказал ему особую честь, надев на него двойные оковы. Народ порубил на куски дерево Свободы и расколол в щепки древко венчавшего его знамени; так что от этого знамени не осталось ни крошечного кусочка, который я мог бы положить к ногам Его Величества. Но что касается дерева Свободы, тут мне больше повезло: я отправляю Вам два полена с именами тех, кто мне их дал.

Надеюсь, что Его Величество сожжет эти полена и погреется у огня.

Трубридж.

P.S. Только что я узнал, что Караччоло удостоился чести нести караульную службу как простой солдат и что вчера он стоял на часах у дверей дворца. Всех принуждают, хотят они того или нет, поступать на службу.

Как вы знаете, Караччоло получил от короля отставку».

Мы подчеркнули в постскриптуме Трубриджа то, что имеет отношение к Караччоло.

Как будет видно позднее, две эти фразы, если бы у Нельсона хватило благородства предъявить трибуналу письмо Трубриджа, могли бы оказать огромное влияние на судей, когда шел процесс адмирала.