Сан-Феличе. Книга первая - Дюма Александр - Страница 146

— Джузеппе, монсиньор.

— А теперь, государь, пока перо у вас в руках, вы можете добавить повыше вашей подписи:

«Командир Джузеппе Пронио уполномочен мною распространять от моего имени эту прокламацию и наблюдать, чтобы то, о чем в ней говорится, неукоснительно выполнялось».

— Так и писать? — спросил король.

— Да, государь.

Король без возражений добавил строки, продиктованные кардиналом.

— Готово, — сказал он.

— А теперь, ваше величество, — продолжал Руффо, — пока господин Пронио снимет с этой прокламации копию, — вы слышите, командир, король столь доволен вашей прокламацией, что желает снять с нее копию, — теперь, государь, подпишите на имя командира чек на десять тысяч дукатов.

— Монсиньор! — воскликнул Пронио.

— Подождите, сударь.

— Десять тысяч дукатов… Ну и ну! — промолвил король.

— Государь, умоляю ваше величество…

— Хорошо, — согласился король. — На банк Коррадино?

— Нет, на банк Андреа Беккера и компании. Это вернее, а главное — не будет задержки.

Король сел и подписал чек.

— Вот копия прокламации его величества, — сказал Пронио, подавая кардиналу листок.

— А теперь поговорим, сударь, — обратился Руффо к аббату. — Вы видите, до какой степени доверяет вам король. Вот чек на десять тысяч дукатов; закажите в типографии такое количество прокламаций, какое можно напечатать за сутки; первые десять тысяч будут сегодня же расклеены в Неаполе, если удастся — еще до прибытия короля. Сейчас поддень; до Неаполя вы доберетесь за полтора часа; значит, все это может быть исполнено к четырем часам. Возьмите с собою десять, двадцать, тридцать тысяч листков; щедро раздавайте их, чтобы до завтрашнего вечера было роздано десять тысяч экземпляров.

— А что делать с остальными деньгами, монсиньор?

— Купите на них ружья, порох, патроны.

Пронио, вне себя от радости, собирался броситься вон из приемной.

— Куда вы, командир! — остановил его Руффо. — Разве вы не видите?

— Что именно, монсиньор?

— Что король протянул руку, чтобы вы приложились к ней.

— О государь! — воскликнул Пронио, целуя руку короля. — Даже в тот день, когда я пожертвую ради вас жизнью, я все еще буду вашим неоплатным должником!

И Пронио вышел, в самом деле готовый умереть за короля.

Фердинанд с нетерпением ждал ухода Пронио. Участвуя в этой сцене, он сам не понимал, какую играет в ней роль.

— Вероятно, и тут вина Сан Никандро, но черт меня побери, я никак не могу уразуметь, почему вы в таком восторге от воззвания, в котором нет ни слова правды, — сказал Фердинанд, когда дверь за аббатом затворилась.

— Ах, государь, именно потому, что в нем ни слова правды, именно потому, что ни ваше величество, ни я ни за что не решились бы написать его, вот потому-то я и восторгаюсь им.

— В таком случае объясните мне его смысл, чтобы я уверился, что мои десять тысяч дукатов не пропали напрасно, — сказал Фердинанд.

— У вашего величества не хватило бы денег, если бы пришлось заплатить за него по его достоинству.

— Ослиная башка! — буркнул король, стукнув себя кулаком по лбу.

— Соблаговолите, ваше величество, еще раз ознакомиться с ним.

— Слушаю, — сказал король и передал листок кардиналу. Тот прочитал 93:

«В то время как я нахожусь в столице христианского мира и занят восстановлением Святой Церкви, французы, с которыми я всячески старался поддерживать добрые отношения, угрожают вторжением в Абруцци…»

— Я все еще не восторгаюсь.

— Напрасно, государь. Обратите внимание на важность этих слов. В момент написания этого воззвания вы находитесь в Риме; вы спокойны, и единственная ваша забота — восстановление Святой Церкви; вы не рубите там деревья Свободы, вы не собираетесь повесить консулов, вы не позволяете черни сжигать евреев или топить их в Тибре; ваше пребывание там бескорыстно, вы действуете только в интересах папы.

— Ах, вот оно что! — проговорил король, начиная кое о чем догадываться.

— Вы там не для того, чтобы воевать с Республикой, — продолжал кардинал, — ведь вы сделали все возможное, чтобы сохранять с французами добрые отношения. Значит, хотя вы сделали для их умиротворения все что могли, они угрожают вторжением в Абруцци.

— Так-так! — начал король понемногу понимать.

— Следовательно, — продолжал Руффо, — в глазах каждого, кто прочтет этот манифест, а прочтут его решительно все, в разрыве, измене, предосудительных действиях — во всем этом будут виноваты они, а не вы. Несмотря на угрозы, что позволил себе посол Гара, вы доверяете им как союзникам, которых желаете сохранить любой ценой; вы направляетесь в Рим в полной уверенности насчет их лояльности, а пока вы находитесь в Риме, пока вы ничего не подозреваете, пока вы вполне спокойны, французы врасплох нападают на вас и громят Макка. Согласитесь, государь, что нет ничего удивительного, если полководец и его армия, застигнутые врасплох, терпят поражение.

— Так-так! — король стал понимать все больше и больше.

— Ваше величество добавляет: «Поэтому я решился, несмотря на грозящую мне опасность, пройти сквозь их ряды и возвратиться в мою столицу, находящуюся под угрозой. Но, вернувшись в Неаполь, я пойду навстречу им во главе многочисленной армии и уничтожу их». Видите, ваше величество: презрев опасность, грозящую вам, вы все-таки решаетесь прорваться сквозь вражеские ряды, чтобы вернуться в столицу, потому что над ней нависла угроза. Понимаете, государь? Вы не бежите от французов; вас не страшит опасность, вы, наоборот, идете ей навстречу. А зачем вы так отважно подвергаете риску свою священную особу? Чтобы вернуться в столицу, чтобы защитить ее, чтобы ее уберечь, чтобы отправиться, наконец, навстречу неприятелю во главе многочисленной армии и уничтожить неприятеля…

— Довольно, довольно, дорогой мой кардинал! — воскликнул Фердинанд, рассмеявшись. — Понял. Вы правы, мой преосвященнейший. Благодаря этому манифесту я прослыву героем. Кто бы мог подумать об этом, когда я поменялся мундирами с д'Асколи на каком-то постоялом дворе в Альбано? Решительно, вы правы, дорогой кардинал, ваш Пронио — гений. Вот что значит изучать Макиавелли! Но смотрите-ка, он забыл свою книжку!

— Ничего, государь, можете оставить ее у себя и тоже изучить на досуге. Он в ней ничего нового уже на найдет.

LXV. В ОЖИДАНИИ ЧИНА ПОЛКОВНИКА МИКЕЛЕ-ДУРАЧОК СТАНОВИТСЯ КАПИТАНОМ

В тот же день часов в пять-шесть пополудни глухой, грозный гул, подобный тому, что предвещает бурю или землетрясение, возникнув в старых кварталах Неаполя, стал постепенно распространяться по всему городу. Из типографии синьора Флорио Джордано на площади Меркателло выходили люди, причем на левой руке каждого висели широкие печатные листы, а в правой были кисти и ведерки с клеем; люди эти расходились по разным кварталам города, оставляя за собою множество афиш, возле которых собирались любопытные; по этим афишам можно было судить о маршруте расклейщика — он то поднимался по улице Инфраската к Вомеро, то спускался к Кастель Капуано, к Старому рынку, то шел к приюту Неимущих через площадь Пинье, то следовал вдоль всей улицы Толедо, подходил к Санта Лючии по спуску Джиганте или к Мерджеллине по мосту и набережной Кьяйа.

Афиши, пестревшие по всему городу и так будоражившие жителей, были не чем иным, как воззванием короля Фердинанда, или, вернее, командира Пронио; имя последнего, как того и хотел кардинал Руффо, сияло на всех стенах столицы Обеих Сицилии. Гул все возраставших толп и волнение, охватившее все кварталы города, были вызваны именно этим воззванием.

В самом деле, из него неаполитанцы узнавали одновременно о возвращении короля, как они полагали, находившегося в Риме, и о нашествии французов, армия которых, по их сведениям, наоборот, отступает.

Из этих несколько туманных объяснений, сама запутанность которых была, впрочем, нарочитой и весьма обдуманной, следовало, что король — единственная надежда родины, ангел-спаситель королевства.