Сальватор. Том 2 - Дюма Александр - Страница 79

Он пошел прямо на несчастного шута, скрежеща зубами, сжимая кулаки и бросая на него угрожающие взгляды.

– А-а, это ты, проклятый паяц?! И ты еще смеешь мне указывать: «Сюда, старик!» – проревел плотник.

– Да, именно так, господин Бартелеми, – пролепетал Фафиу. – Я не хотел, чтобы с вами случилось несчастье.

– Почему?

– Потому что вы хороший человек!

– Значит, когда ты сказал: «Сюда, старик!» – ты не собирался меня дразнить? – спросил Жан Бычье Сердце.

– Вас? Дразнить? – задрожал шут. – Да нет, я просто хотел вас предупредить. Вон, смотрите, сейчас солдаты будут стрелять!

Скорее бежим вот сюда. У меня здесь живет одна знакомая, мы можем переждать у нее.

– Ладно, ладно! – проворчал Жан Бычье Сердце. – Не нужны мне ни твои советы, ни твое покровительство.

– Да пригнитесь хотя бы, пригнитесь! – крикнул Фафиу, пытаясь притянуть великана к себе.

Но в эту самую минуту плотника окутало облако дыма, раздался оглушительный грохот, засвистели пули, и Фафиу упал к его ногам.

– Тысяча чертей! – выругался Жан Бычье Сердце, грозя солдатам кулаком. – Так здесь убивают?

– Ко мне, господин Бартелеми! Ко мне! – пролепетал шут умирающим голосом.

Эта сцена тронула славного плотника до глубины души. Он наклонился, подхватил Фафиу поперек туловища и открыл ногой дверь, на которую ему указывал шут и которую на всякий случай прикрыли во время их спора.

Он исчез в подъезде в то самое время, как г-н Рапт поднял свою лошадь, прыгнул в седло и заорал:

– Изрубить негодяев! Расстрелять!

Отряд всадников понесся на баррикаду.

Восемьдесят лошадей, пущенных в галоп, проскакали по телам Карманьоля и Овсюга.

Помолитесь за спасение их душ!

Зато Жибасье удалось высвободить голову, он ползком добрался с большим трудом до тротуара как раз напротив того места, где исчез Жан Бычье Сердце, унося Фафиу.

– Ну вот, мы в подъезде, – проговорил плотник. – Куда теперь?

– Шестой этаж, – едва слышно выдохнул шут и лишился чувств.

Великан миновал пять этажей, не останавливаясь: у него были сильные руки, и он почти не чувствовал тяжести.

Добравшись до нужного этажа – а это был самый верхний этаж, – Жан Бычье Сердце остановился: он оказался в середине коридора, куда выходили семь или восемь дверей.

Не зная, куда постучать, он спросил совета у Фафиу. Но несчастный актер не подавал признаков жизни: он смертельно побледнел, губы у него посинели, а глаза закатились.

– Эй, парень! – взволновался Жан. – Э-гей, отзовись!

Фафиу оставался недвижим.

При виде его бледности плотник смягчился и, пытаясь справиться с охватившим его волнением, пробормотал:

– Парень! Вот черт! Эй, парень, очнись! Не можешь же ты умереть, черт побери! До чего глупые у тебя шутки!

Но актер и не собирался шутить. Его ранило в плечо, и он по-настоящему лишился чувств от боли и потери крови, а потому не мог произнести ни звука.

– Дьявол! – снова выругался Жан, что можно было понять как вопрос: «Как быть?»

Он подошел к ближайшей двери, стукнул локтем и крикнул:

– Эй, кто-нибудь!

Скоро в замке повернулся ключ, и испуганный буржуа появился на пороге в рубашке и ночном колпаке.

Он держал в руке свечу, и она дрожала в его пальцах, точь-в-точь как подсвечник в руке Сганареля, когда тот провожал командора к Дон-Жуану.

– Я зажег, господа, зажег, – поспешил заверить буржуа, полагая, что это пришли проверить, как он проявляет симпатию к выборам.

– Да не в этом дело! – перебил его Жан Бычье Сердце. – Этот человек, – показал он на Фафиу, – тяжело ранен, кажется, у него здесь знакомая, я и решил отнести его к ней. Вы здесь живете и, наверное, знаете, в какую дверь я должен постучать.

Буржуа с опаской взглянул на актера.

– Эй, да это господин Фафиу! Вам, верно, сюда! – сказал он и указал на дверь напротив.

– Спасибо! – поблагодарил Жан и направился, куда ему сказали.

Он постучал.

Через несколько мгновений до его слуха донеслись легкие шаги, кто-то пугливо приблизился к двери.

Жан постучал в другой раз.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Фафиу! – отозвался плотник, ему казалось вполне естественным сообщить не свое имя, а актера.

Но он просчитался. Приятельница Фафиу знала не только самого шута, но и его голос, а потому крикнула:

– Ложь! Это не его голос!

«Дьявольщина! – выругался про себя Жан Бычье Сердце. – Она совершенно права. Как она может узнать голос Фафиу, если говорю я?!»

Он задумался, однако, как мы уже говорили, Жан не отличался сообразительностью.

К счастью, на помощь ему пришел буржуа.

– Мадемуазель! – заговорил он. – Если вы не узнаете голос Фафиу, то, может быть, мой покажется вам знакомым?

– Да, – отозвалась девушка, к которой он обращался. – Вы – господин Гиомар, мой сосед.

– Вы мне верите? – продолжал г-н Гиомар.

– Разумеется! У меня нет оснований вам не доверять.

– В таком случае, мадемуазель, ради Бога, отоприте дверь! Господин Фафиу, ваш друг, ранен и нуждается в помощи.

Дверь распахнулась с быстротой, не оставлявшей сомнений в том, какой большой интерес питает девушка к актеру.

Это была не кто иная, как Коломбина из театра, принадлежавшего мэтру Галилею Копернику.

Она изумленно вскрикнула, увидев своего друга без чувств и в крови, и бросилась к Фафиу, не обращая внимания ни на Жана, который нес его бесчувственное тело, ни на буржуа, который увереннее держал свечу, с тех пор как понял, что лично ему опасность не угрожает.

– Ну, мадемуазель, не угодно ли вам принять несчастного малого? – проговорил плотник.

– Конечно! Скорее! – вскричала Коломбина.

Буржуа прошел в спальню первым, освещая дорогу. В комнате стояли только несколько стульев, стол и кровать.

Жан, недолго думая, положил Фафиу на кровать, не спрашивая у хозяйки позволения.

– Теперь осторожно его разденьте, – приказал он, – а я пойду за врачом. Если он придет не сразу, не беспокойтесь: в такую ночь, как сегодня, пройти по улице не так-то просто.

Славный Жан Бычье Сердце сбежал по лестнице и поспешил к Людовику.

Людовика дома не было, но вот уже два дня все знали, где его искать.

Два дня назад Розочка была возвращена на Ульмскую улицу.

Как однажды Броканта обнаружила, что комната Розочки опустела, так же точно – и предсказания Сальватора снова оправдались – в другое утро девушка нашлась: она мирно спала в своей постельке.

После смерти г-на Жерара у нашего друга г-на Жакаля больше не было оснований скрывать девочку, способную если не окончательно прояснить, то хотя бы частично пролить свет на дело Сарранти.

Когда Розочка проснулась, она рассказала, что находилась в доме, где добрые монашенки заботились о ней, пичкая ее вареньем и конфетами, и единственное, о чем она жалела, была разлука с добрым другом Людовиком.

Сальватор ее успокоил; он сказал, что подобное никогда не повторится, что ее отправят в хороший пансион, где она научится всему, чего еще не знает, и что Людовик будет навещать ее там дважды в неделю до тех пор, пока она не станет его женой.

Во всем этом не было ничего страшного. И Розочка со всем согласилась, в особенности после того, как Людовик полностью одобрил план Сальватора.

Вот почему Людовика следовало искать на Ульмской улице, а не дома.

Людовик в одно мгновение преодолел расстояние, отделявшее Ульмскую улицу от улицы Сен-Дени, и очутился перед Фафиу.

Да позволят нам читатели вернуться к мятежу, который, впрочем, подходил к концу.

С той минуты, как Жан Бычье Сердце покинул улицу СенДени, она превратилась в поле брани, если, конечно, можно так назвать место, где происходит убийство: одна сторона рубит и стреляет, другая кричит и спасается бегством.

Так как сопротивление не было организовано, никто его и не оказывал.

В госпитали стали поступать раненые.

В анатомический театр свозили убитых.

На следующий день газеты осветили события лишь с одной стороны, однако народная молва досказала остальное.