Сальватор. Том 2 - Дюма Александр - Страница 108

– Как?! Прощальный визит? – вскричала маркиза, на которую слова епископа произвели такое действие, словно ей сообщили о конце света.

– Увы, да, маркиза, – печально произнес епископ. – Я уезжаю или, во всяком случае, скоро уеду.

– Надолго? – испугалась г-жа де Латурнель.

– Кто может это сказать, дорогая маркиза! Навсегда, быть может. Разве человеку дано знать о времени возвращения?

– Однако вы ничего мне не говорили о своем отъезде.

– Я же вас знаю, дорогая маркиза; мне известно, с какой благожелательной нежностью вы ко мне относитесь. И я счел что скрывать от вас эту новость до последней минуты – значит смягчить удар. Если я ошибался, прошу меня извинить.

– А что за причина вашего отъезда? – смущенно спросила г-жа де Латурнель. – И зачем вы едете?

– Причина, – слащаво начал епископ, – заключается в любви к ближнему, а цель – триумф веры.

– Вы отправляетесь с поручением?

– Да, маркиза.

– Далеко?

– В Китай.

Маркиза испуганно вскрикнула.

– Правду вы говорили, – с грустью заметила она. – Может быть, вы уезжаете навсегда.

– Так надо, маркиза, – молвил епископ высокопарно, как Петр Отшельник, торжественно возгласивший: «Так хочет Бог!»

– Увы! – вздохнула г-жа де Латурнель.

– Не лишайте меня последних сил, дорогая маркиза, – притворяясь глубоко взволнованным, пролепетал епископ. – Я и так с трудом сдерживаюсь при мысли о разлуке с такими истинно верующими, как вы.

– Когда вы едете, монсеньор? – приходя в необычайное возбуждение, спросила г-жа де Латурнель.

– Может быть, завтра, а скорее всего – послезавтра. Как я уже имел честь вам сказать, мой визит – почти последний.

Я говорю «почти», потому что у меня к вам есть поручение, и я уеду со спокойной душой, когда оно будет исполнено.

– Что вы имеете в виду, ваше преосвященство? Вы же знаете, что у вас нет более покорной, более преданной служанки, чем я.

– Знаю, маркиза. Я докажу вам это, доверив провести переговоры огромной важности.

– Говорите, ваше преосвященство.

– Перед отъездом я обязан позаботиться о душах, которые Господь соблаговолил мне доверить.

– О да! – прошептала маркиза.

– Я не хочу сказать, что на свете мало честных людей, которые могут направлять моих овечек, – продолжал епископ, – но есть такие души, что перед тем или иным указанным мною правилом поведения как источником их будущего спасения почувствуют неуверенность, смутятся, забеспокоятся из-за отсутствия своего привычного пастыря; из этой верной паствы я, естественно, выделил прежде всего самую верную овечку: я подумал о вас, маркиза.

– Я всегда знала, что вы не оставите меня своими милостями и заботами, ваше преосвященство.

– Я постарался найти себе замену и остановил свой выбор на человеке, которого вы знаете довольно хорошо. Если мой выбор вам не по душе, вы только скажите, маркиза. Я хочу рекомендовать вам человека благочестивого и очень хорошего:

аббата Букмона!

– Вы не могли бы сделать лучший выбор, монсеньор. Аббат Букмон – один из добродетельнейших, не считая вас, людей, каких я только знаю.

Ее комплимент, казалось, не очень порадовал монсеньора Колетти: он сам не знал себе равных в добродетели.

Он продолжал:

– Итак, маркиза, вы согласны, чтобы вашим духовником стал аббат Букмон?

– От всей души, ваше преосвященство; я горячо вас благодарю за то, что вы так мудро решили судьбу вашей покорной служанки.

– Есть еще одно лицо, маркиза, которое мне также небезразлично.

– О ком вы говорите?

– О графине Рапт. Мне показалось, что вот уже несколько недель, как ее вера слабеет. Эта женщина с улыбкой ходит по краю глубокой пропасти. Бог знает, кто сможет ее спасти!

– Я попытаюсь это сделать, ваше преосвященство, хотя, скажу вам правду, не очень верю в успех. Она упряма, и только чудо могло бы ее спасти. Но я готова употребить все свое влияние, и если потерплю неудачу, поверьте, монсеньор, это произойдет не от недостатка преданности нашей Святой Церкви.

– Я знаю, как вы благочестивы и усердны, маркиза, и если обращаю ваше внимание на то, что эта душа находится в плачевном состоянии, то потому, что знаю, как вы преданы нашей Святой матери-Церкви. И я дам вам возможность еще раз доказать это, поручив вам одно весьма деликатное дело чрезвычайной важности. Что до графини Рапт, действуйте и говорите, как вам подскажет сердце, а если потерпите неудачу, да простит Господь эту грешницу! Но есть еще одно лицо, чьим доверием вы пользуетесь. Именно на это лицо я и призываю вас обратить свое заботливое участие.

– Вы говорите о княгине Рине, монсеньор?

– Да, я действительно хотел побеседовать о супруге маршала де Ламот-Гудана. Я уже два дня с ней не виделся, но в последнюю нашу встречу она была так бледна и слаба, что либо я сильно заблуждаюсь, либо она смертельно больна и через несколько дней ее душа вознесется к Богу.

– Княгиня очень тяжело больна, вы правы, ваше преосвященство. Она отказывается от докторов.

– Знаю. Могу сказать, не боясь ошибиться, что очень скоро ее душа оставит свою земную оболочку. Но состояние ее души ужасно меня беспокоит! Кому доверить ее в эту ответственную минуту? Кроме вас, маркиза, все окружающие ее люди лишь разрушают то, что мы сделали ради ее спасения. Так как она не может оказать сопротивление, у нее нет воли, нет сил, на нее любой может оказать давление, и как знать, что злые люди способны сделать с несчастным созданием.

– Никто не имеет над княгиней власти, – возразила маркиза де Латурнель. – Ее безразличие и слабость являются гарантией ее спасения; она повторит и исполнит все, что от нее потребуется.

– Да, маркиза, возможно, вы могли бы на нее повлиять.

Пожалуй, я бы тоже мог. Но ведь из этого следует, что она способна и на зло, если подвернется дурной советчик.

– Кто осмелится на такую низость? – удивилась маркиза.

– Тот, кто имеет большее влияние на разум, потому что в его присутствии ее совесть приходит в сильнейшее смущение:

словом, ее муж, маршал де Ламот-Гудан.

– Да мой брат никогда и не думал оказывать влияние на настроения жены!

– Перестаньте заблуждаться, маркиза, ведь он ее мучает, оказывает на нее давление, бросает в ее душу семена своего безбожия. Бедняжка получила тысячи ран. Поверьте: если мы не примем меры, он прикончит ее благочестие.

– Если бы мне об этом сказал кто-нибудь другой, ваше преосвященство, я бы ему не поверила.

– Если бы об этом не сказал сам маршал, я тоже этому не поверил бы.. Я только что был у него, и в пылу разговора, когда он излагал мне свои убеждения, я поймал его на несправедливости; но это было только начало разговора. А знаете, чем он закончился? После того как маршал сделал мне несколько совершенно неслыханных и невразумительных предложений, которые и представить-то невозможно в устах приличного человека, он мне категорически запретил – этому трудно поверить! – быть и впредь духовником княгини.

– Боже правый! – ужаснулась маркиза.

– Вы дрожите, мадам?

– Эта новость наполняет мое сердце страданием, – отвечала святоша.

– Вам предстоит серьезное дело, дорогая маркиза: речь идет о том, чтобы вырвать душу несчастной из его рук! Вы должны спасти, чего бы это ни стоило, даже ценой собственной жизни, гибнущее существо. Я рассчитывал на вас, дорогая моя кающаяся грешница, и смею надеяться, что не ошибся?

– Ваше преосвященство! – в возбуждении вскричала маркиза. – Через четверть часа я увижусь с маршалом, а через час уже приведу его к согласию; он будет раскаиваться и попросит прощения. Это так же верно, как то, что я верю в Бога!

– Вы не понимаете меня, маркиза, – начиная терять терпение, продолжал епископ. – Речь идет не о маршале, и, между нами говоря, умоляю вас не только не сообщать ему о том, что здесь произошло, но даже ни словом не намекать об этом. Мне не нужны извинения маршала. Я давно знаю, как относиться к тщете человеческих страстей. Я уезжаю, а перед отъездом прощаю его.