Парижские могикане. Том 1 - Дюма Александр - Страница 90

Крупные капли пота падали, словно жемчужины, на тело девушки; синеватые тени опустились ей на лицо.

Коломбан сделал над собой усилие, взял девушку на руки и, шатаясь как пьяный, перенес ее с дивана на кровать; он рухнул на пол, снова поднялся и, хватаясь за постель, с трудом лег подле девушки.

Кармелита тем временем из последних сил стыдливо оправляла юбку: край ее приподнялся, оголив щиколотку.

Потом она ощупью поискала шнурок, служивший подхватом для полога, и с немалым трудом отвязала его.

Ей казалось, что голову сдавил железный обруч, в глазах рябило; однако она перехватила подол шнурком и стянула его вокруг ног, чтобы юбка не приподнялась, когда она будет биться в агонии.

Когда со шнурком было покончено, она почувствовала, что Коломбан притягивает ее к себе.

— Да, суженый мой, — прошептала она, — да, вот я!

И молодые люди впервые оказались тесно прижаты друг к другу; руки их сплелись, волосы смешались, губы слились в поцелуе.

Это был их первый поцелуй.

Их можно было принять за двух богинь-сестер — Скромность и Целомудрие, — обнимающихся под присмотром матери — Девственности.

Первым сил лишился Коломбан.

Он откинулся, прервав поцелуй; по всему его телу пробежал озноб; он попытался снова припасть губами к Кармелите, однако его горло словно сдавила железная десница, язык не слушался его, и он с трудом пролепетал:

— Приди!.. Приди!.. Приди.

Он уронил безжизненную голову девушке на грудь; в висках у нее шумело, в ушах звенело, но она расслышала последний зов возлюбленного; почувствовав на груди тяжесть головы любимого, девушка вздрогнула и едва слышно вскрикнула.

Этот общеизвестный факт признается и медициной; он подтверждается всеми статистиками, хотя наука никак его не объясняет: когда кончают самоубийством мужчина и женщина, первым обычно умирает мужчина.

Мы лишь констатируем перед читателями этот факт; кто может, пусть его объяснит.

Итак, первым умер Коломбан.

Кармелита поняла, что любимый испустил последний вздох; она открыла глаза, к ней на мгновение вернулись силы и голос, из самого сердца вырвался крик:

— Коломбан… Коломбан!..

Она притянула поближе его голову, прижалась губами к его лбу и из последних сил прошептала:

— Я здесь! Я здесь!

И уронила голову рядом с головой возлюбленного. Часы пробили один раз.

LVIII. СПЕШНОЕ ПИСЬМО

Если помнят читатели, именно в это время ссора в кабаке утихла; трое молодых людей, встреченные нами в самом начале этой истории, а также их таинственный спаситель приказали подать ужин.

Вы не забыли, дорогой читатель, что Сальватор и Жан Робер покинули улицу Мясника Обри, где оставили двух приятелей, Петруса и Людовика: те спали, уронив головы на стол, под присмотром лакея, отвечавшего по приказу Сальватора за их безопасность.

А комиссионер и поэт отправились на улицу Сен-Жак, где звуки виолончели привели их к Жюстену. Друзья выслушали рассказ учителя. Они оказались рядом в ту минуту, как тот получил тревожное письмо от Мины. Сальватор поспешил в полицию в надежде разузнать о похищенной девушке. Жан Робер отправился за лошадью, Жюстен пошел вслед за Баболеном к Броканте, где к нему присоединились Жан Робер и Сальватор.

От старой колдуньи Жюстен узнал новые подробности похищения, а от Сальватора получил указание: ни в коем случае не впускать никого ни в комнату Мины, ни в сад пансиона. С тем учитель и поскакал во весь опор в Версаль.

Сальватор и Жан Робер отправились на Новый мост, где договорились встретиться с г-ном Жакалем. Там полицейский пригласил их в свой экипаж и в общих чертах изложил историю, которую со всеми трагическими подробностями мы поведали нашим читателям.

Пусть Жюстен скачет в Версаль, а Жан Робер, Сальватор и г-н Жакаль едут в Ба-Мёдон; мы же возвратимся к Людовику и Петрусу, спящим в кабаке.

Первым проснулся Людовик. Его разбудила шумная компания, желавшая повеселиться в той самой комнате пятого этажа, которую с немалым трудом отвоевали трое друзей.

Лакей, добросовестно исполнявший предписания Сальватора, никого не пускал в комнату, где спали Людовик и Петрус.

Однако новоприбывшие продолжали настаивать и так при этом шумели, что разбудили молодого доктора.

Тот открыл глаза, прислушался.

Припомнив события этой ночи, он решил, что после взятия города приступом ему придется выдержать осаду; однако на сей раз наступавшие атаковали с такими радостными криками, что Людовик рассудил: пожалуй, будет приятно сдаться на милость молодых и веселых противников.

И он сам пошел отворить дверь.

В ту же минуту целая толпа пьеро и пьеретт, пройдох и торговок ворвалась в комнату с таким гомоном, с таким хохотом, что Петрус в испуге вскочил и завопил:

— Горим!

Ему снился пожар.

В суматохе этого вторжения Людовик вдруг почувствовал, что его обнимают сзади за шею две прелестные ручки. Лицо чаровницы скрывала бархатная маска. Соблазнительный ротик приоткрылся, показывая жемчужные зубки. Красавица проговорила:

— Это ты, душа моя? С каких это пор бедный студент-медик может позволить себе роскошь снять целый этаж?

— Если бы крошка дала себе труд оглядеться, она бы заметила, что я не один, — отвечал Людовик.

— А-а, да, да, да, — спохватилась пьеретта. — Вон метр Рафаэль собственной персоной! Эй, хочешь, я, вернее, моя ножка тебе попозирует для «Пожара в городе»? Ведь ты закричал: «Горим!», когда мы вошли!

Девушка приподняла юбку и показала обтянутую тонким шелковым чулком ножку — из тех, что повсюду ищут художники, а находят кардиналы.

— А-а, мне знакома эта ножка, принцесса! — воскликнул Петрус.

— Шант-Лила! — вскричал Людовик.

— Раз меня узнали, я снимаю маску, — заявила красавица-прачка, — и потом, маска мешает пить… Пить! Умираю от жажды!

И все общество, состоявшее из пяти или шести ванврских прачек и трех или четырех мёдонских садовниц в сопровождении их обожателей, подхватило хором:

— Пить! Пить!

— Тихо! — властно приказал Людовик. — Этот зал снял я, значит, мне и заказывать. Лакей! Шесть бутылок шампанского на мой счет!

— И шесть — на мой! — прибавил Петрус.

— Вот это дело! — похвалила принцесса. — За это каждому из вас — щечку!

— Чет или нечет! — крикнул Петрус, выгребая из кармана горсть монет.

— Что вы делаете, сеньор Рафаэль? — спросила Шант-Лила.

— Играю с Людовиком: ставлю его щечку против моей, — пояснил Петрус.

— Чет на чет! — отвечал Людовик на том же языке, на каком говорил его друг.

— Ну, опять пошли шуточки! Так мы, пожалуй, расстреляем все хлопушки! — возвращаясь к любимому слову, заметила принцесса. — Пиф! Паф! Не хватает только Камилла: он бы сейчас подпустил целый сноп!

В эту минуту лакей внес дюжину шампанского.

— А вот и сноп! — объявил он, откупоривая две бутылки: проволочки он сорвал с пробок еще в коридоре.

— Я выиграл! — крикнул Людовик и расцеловал Шант-Лила в обе щечки. — Я тебя похищаю, сабинянка!

Подхватив принцессу Ванврскую на руки, словно ребенка, он понес ее к столу, сел на стул и посадил ее к себе на колено.

Час спустя дюжина бутылок опустела, потом еще дюжина: не желая отставать, компания угощала двух друзей.

— А теперь, — объявила Шант-Лила, — нам пора возвращаться в Ванвр. Да и Нанетта обещала быть дома в одиннадцать, у нее для хозяйки письмо. А сейчас уже три часа ночи; хорошо, что письмо спешное!

— Четыре часа, принцесса, — поправил Петрус.

— А хозяйка встает в пять! — вскричала Шант-Лила. — В дорогу, все в дорогу!

— Ба! — возразила графиня дю Батуар. — Да хозяйка-то сама, должно быть, нынче празднует и встанет не раньше шести.

— Принцесса! А когда вы собираетесь в Париж? — спросил Людовик.

— О! — вскричала Шант-Лила. — И зачем вам об этом беспокоиться?

— Как же мне не беспокоиться? У меня чистое белье кончилось!

— Что за мелочный человек! — возмутилась Шант-Лила. — Сами заедете за своим бельем.