Безумная одержимость (ЛП) - Лори Даниэль - Страница 44

— Помедленнее, Джианна.

Он провел рукой по моим волосам, вниз по спине, и это простое действие было таким успокаивающим, что вскоре я ровно вдохнула. Облегчение ударило меня так сильно, что вызвало волну новых слез. Я не знала, сколько времени это заняло, но когда мое дыхание выровнялось, а сердцебиение замедлилось, я сидела верхом на Кристиане на его диване, обняв его за плечи, прижавшись грудью к его груди. Паническая атака высосала из меня всю энергию, оставив ощущение летаргии.

Вдалеке прогремел гром.

На кофейном столике мерцала свеча.

— Чего ты боишься?

— Всего, — прошептала я, проводя пальцем по накрахмаленному воротнику его рубашки.

— Ты не боишься меня.

Мы были так близко, что его щека коснулась моей, залитой слезами, когда он прохрипел:

— И, детка, я хуже темноты.

Возможно, поэтому я теперь чувствовала себя в безопасности от этого.

Он был таким теплым и твердым, и от него так неотразимо пахло, что я не могла удержаться, чтобы не уткнуться лицом ему в шею и не издать тихий одобрительный звук. Может быть, я ухаживала за дьяволом, хотя никто никогда не предупреждал меня, что дьявол будет чувствоваться так хорошо.

Его охватило напряжение. Его пальцы запутались в моих волосах на пояснице, его голос был хриплым.

— Скажи мне, кто причинил тебе боль, Джианна.

Я и глазом не моргнула, что он знает. Конечно, он знал. Дайте этому мужчине две палки и скажите, чтобы он сделал из них лодку, и он сделает.

Я не могла отказать ему в ответе. Не сейчас, без капли борьбы во мне. С моим телом, прижатым к его, и его запахом повсюду. Только не в темноте, когда он обнимает меня и шепчет мне на ухо.

— Друг семьи, — сказала я.

— Он все еще жив?

— Умер, когда мне было четырнадцать. Естественные причины, к сожалению — никаких пыток.

Мои пальцы играли с кончиками его волос над воротником.

— Ужас, — тихо произнес он, но в его голосе прозвучал намек на горячность. — Расскажи, что он с тобой сделал, malyshka. (прим.пер: Малышка)

Я сглотнула. Я никогда никому не рассказывала, кроме Сидни и моего психотерапевта. Говорить об этом все равно, что переживать это заново, но теперь не было никакой возможности, что воспоминания вернутся, чтобы преследовать меня. Не с этим мужчиной рядом. Они не посмеют.

— Он приходил ко мне в комнату, когда у папы была компания. Хотел играть со мной... хотел, чтобы я пела для него. Он прикасался ко мне. К моему лицу, к волосам, к моему... всему. Но только после того, как выключался свет. Не думаю, что ему нравилось видеть, что он делает. Нечистая совесть, я полагаю.

Его поза оставалась неподвижной, но что-то темное грохотало под поверхностью.

— Твой отец знал?

— Он говорил мне, что мой папа знает, но... я не знаю. Папа никогда этого не показывал, хотя мне всегда было интересно.

— Почему?

Я подняла плечо.

— Его любимое имя для меня, когда я росла, было Шлюха, хотя я была девственницей, пока не вышла замуж. У моей мамы был роман еще до моего рождения, и просто скажем, что я стала мишенью его гнева. Он всегда утверждал, что я не его. А возможно, и нет. — мои слова были тихими, задумчивыми. — Когда он узнал о моем страхе перед темнотой, он без колебаний использовал это против меня. И вот я здесь, самая здоровая, самая собранная девушка, которую ты когда-либо встречал.

Его не позабавил мой сарказм.

— Посмотри на меня, Джианна.

Я посмотрела.

— У нас в России есть поговорка. S volkámi zhit’, po-vólch'I vyt'. (прим.пер: С волками жить, по-волчьи выть.) Скажи это.

Я сказала. Уголок его губ приподнялся, но он повел меня через него, пока это не стало звучать достаточно внятно.

— Это значит, чтобы с волками жить, надо по-волчьи выть.

Это то, что ты делал? Я хотела спросить, но почему-то знала, что это не будет хорошо воспринято.

— Ты должна научиться выть, malyshka. (прим.пер: Малышка) Сказать своим демонам, чтобы отвалили. Мы все знаем, что в тебе это есть; ты достаточно мне говоришь. И в отличие от твоих демонов, — его голос потемнел. — Я действительно могу укусить тебя.

— Я думаю, ты просто хотел, чтобы я говорила на твоем языческом языке.

Он не согласился, но большой палец, которым он провел по следу от слез на моей щеке, сказал больше, чем могли бы сказать слова.

— Худший Русский, который я когда-либо слышал.

Я притворно нахмурилась.

— Досадно. Я надеялась, что меня не примут за туриста, когда я прилечу в Москву следующим летом.

Он мне не поверил.

— Ты не полетишь в Москву.

— Почему нет?

— Там не так тепло, чтобы валяться у бассейна — по крайней мере, для маленькой Итальянской девочки.

— Хм, — ответила я. — Почему ты целуешь меня?

Его взгляд упал на мои губы, челюсть задёргалась в раздумье.

— Хотел узнать, какая ты на вкус.

Мы оба знали, что он не ответил на вопрос. Он узнал, какая я на вкус три года назад, если бы это было единственной целью.

— Какая я на вкус?

Его глаза снова поднялись на меня. Они были такими глубокими и серьезными, что держали меня в плену. Его следующие два слова тронули мое сердце, хотя я и не знала их значения.

— Kak moya. (прим.пер: Как моя)

Снова зажегся свет.

Это должно было нарушить момент, но теперь я могла видеть напряженность в его глазах, которую не могла увидеть в темноте. Собственнический жар, шипящий в голубом пламени.

Мы уставились друг на друга.

Мое сердце бешено забилось. Кровь горела.

Я не понимала, что делаю, но не могла остановиться.

Наклонившись, я приблизила свои губы к его, остановившись достаточно близко, чтобы почувствовать его дыхание. Я задрожала в предвкушении, но он оставался неподвижным, когда я сладко потянула его губы. Он не поцеловал меня в ответ, но жар все еще пульсировал и распространялся по мне, как огонь, сжимаясь в груди, прежде чем спуститься к пальцам ног.

Он облизнул губы, лениво переводя взгляд с моих губ на глаза, будто нашел поцелуй немного надоедливым для себя. Это должно было бы обескуражить, но я находилась слишком далеко, чтобы остановиться.

Я провела языком по его верхней губе, а затем прикусила нижнюю. Низкий стон вырвался из его горла. Звук загудел у меня между ног, заставляя вцепиться обеими руками в его волосы.

А потом я облизала его губы, как рожок мороженого. В этом не было утонченности, только чистое, неподдельное желание.

Он издал гневный звук, схватил меня сзади за шею, раздвинул мои губы своими и скользнул языком внутрь.

Похоть взорвалась в моих глазах, затуманивая зрение.

— Ты этого хотела, malyshka? (прим.пер: Малышка)

Его тон был горячим, с грубым акцентом.

Господи, да.

Я могла только кивнуть.

Он откинулся на спинку дивана, словно готовясь к поцелую. Я последовала за ним, вцепившись пальцами в воротник его рубашки, прижавшись губами к его губам. Мужчина действительно не целовался — я чувствовала это по ленивому, пресыщенному движению его губ. Но когда он был полностью в поцелуе, это был глубокий поцелуй, от которого мне пришлось отстраниться, чтобы сделать вдох.

Мой пульс забился между ног, когда он пробовал мой рот, сосал мой язык и покусывал меня, когда я целовала его мягче и слаще, чем ему хотелось. Он может сделать по-своему. Поцелуи всегда так возбуждали меня, что через некоторое время я готова была сделать все, что угодно, а просто целоваться с Кристианом было лучше, чем заниматься сексом с кем-либо еще.

Мои бедра двигались, издеваясь над каждым толчком и скольжением наших языков. Я застонала, крепче прижимаясь к нему, проводя ногтями по его мышцам. Я бы никогда не призналась в этом мужчине, но я была одержима его руками.

Мое дыхание становилось неровным, когда моя грудь терлась о его каждый раз, когда я раскачивалась в поцелуе. Горячее давление нарастало внутри меня, когда я терлась о его эрекцию. Похоть внутри вырывалась из-под контроля, становясь все более неистовой с каждым прикосновением наших губ.