Вифлеем (ЛП) - Уоттс Питер - Страница 2

– Хорошо.

Мне полегчало, разумеется. И достало такта устыдиться этого.

– А пока… – она деревянной походкой идет к шкафу в коридоре, – я застелю тебе кровать.

– Слушай, не надо. Иди ложись. Я приготовлю ужин.

– Мне не надо. Я не голодна.

– Ладно. – Черт, понятия не имею, что я еще должен сделать. – Хочешь, чтобы я кому-нибудь позвонил? Семье или…

– Нет. Кит, все нормально. – В ее голосе слышится лишь намек на предостережение. – Но все равно спасибо.

Я не стал возражать. Вот почему мы так близки. Не потому что у нас общие интересы и мы разделяем страсть к научным открытиям, даже не потому что я часто ставлю ее главным автором в статьях. Нет, мы просто не лезем друг другу в душу. Негласно признаем границы, принимаем их. И полностью доверяем друг другу, так как никогда и ничего друг другу не рассказываем.

* * *

Я спускаюсь в реальный мир, когда слышу ее имя.

Такое случается. Звуки просачиваются из огромной неуклюжей вселенной, где живут другие люди; обычно у меня получается не обращать на них внимания. Но не теперь. Их слишком много, и все говорят о Дженет.

Я стараюсь работать. Фосфолипиды[2], аккуратно вырезанные из одного-единственного нейрона, переваливаются кристаллическими бегемотами перед глазами. Но голоса снаружи не затыкаются, они тащат меня за собой. Стараюсь заглушить их, цепляюсь за окружающие молекулы, но не получается. Ионы превращаются в мембраны, мембраны – в целые клетки, физика уступает место химии, а та – грубой и простой морфологии.

Микроскоп сохраняет изображение, но я уже вышел наружу. Отключаю шлемофон, моргаю, глядя на комнату, забитую оборудованием и безголовой проводкой рассеченной саламандры.

Комната отдыха находится на противоположной стороне от моего офиса. Там люди говорят об изнасиловании, о несчастье Джен как о редкой экзотике. Они обмениваются историями о личных встречах с насилием, как старыми военными байками, из кожи вон лезут, стараясь переплюнуть друг друга в проявлениях сочувствия или гнева.

Я эту суматоху не понимаю. Дженет – лишь еще одна жертва вероятностей: у волн преступности и квантовых волн много общего. Существуют миллионы нереализованных миров, где она бы сбежала от нападения без единой царапины. В другом миллионе ее бы убили на месте. Но перед нами мир, который мы наблюдаем. В нем ее избили и покалечили, а завтра на ее месте может оказаться кто-то другой.

Почему они все продолжают? Неужели такие разговоры весь день напролет приведут нас во вселенную, где подобных вещей нет?

Почему они не могут оставить ее в покое?

* * *

– Твою мать, никакой конвергенции[3]! – кричит она из гостиной. Электричество снова вырубилось; она топает по коридору ко мне, буйный силуэт, озаренный отраженным светом далеких пожаров. – Вырожденный гессиан[4], – говорит, – Я пять часов – пять часов! – корпела над картами хиазм[5] и даже статданных не получила, а тут еще и это поганое электричество отрубилось!

Она сует распечатку мне в руки. В темноте та кажется размытой тенью.

– А где твой фонарь? – спрашиваю я.

– Батарейки сдохли. Как же типично, сука! Погоди-ка секундочку.

Я следую за ней в гостиную. Она садится на колени около шкафа в углу, роется внутри; какие-то мелкие предметы сыплются на пол, Дженет тихо вскрикивает от отвращения.

Неловко поднимает поврежденную руку, замирает. Потом всхлипывает.

Я подхожу к ней.

– Я…

Дженет протягивает вторую руку за спину, ладонью вперед, не давая мне приблизиться.

– Со мной все в порядке.

Она так и не поворачивается ко мне лицом.

Я жду, когда она пошевелится.

Спустя мгновение Дженет медленно поднимается. В ее ладони вспыхивает огонек. Она ставит свечу на кофейный столик. Свет слабый, но читать можно.

– Смотри, – говорит Дженет и тянется за распечаткой.

Но я уже все увидел.

– Ты смешала два вариабельных[6] участка.

Она замирает:

– Что?

– Твой эффект взаимодействия. Это всего лишь линейное преобразование потенциала действия и кальция.

Она берет бумагу, изучает ее с мгновение.

– Вот же сука! Всего-то. – Скалится на цифры, словно те изменились, пока я их изучал. – Ну какая же тупая ошибка!

Потом повисает неуютная тишина. Дженет сминает распечатку в кулаке и бросает ее на пол.

– Просто кретиническая!

Отворачивается от меня и в ярости смотрит в окно.

Я стою там, как идиот, и думаю, что же мне делать.

А потом квартира неожиданно оживает. Гостиная освещается, ее воскрешает какой-то далекий и проштрафившийся генератор, лампочки мерцают, а потом загораются стабильно. Телевизор в углу цедит зернистое сияние и слабый, еле различимый шум. Я поворачиваюсь к нему, радуясь хоть какому-то непривычному звуку.

На экране женщина возраста Дженет, но какая-то пустая, у нее контуженый вид, такой сейчас часто встречается. Я замечаю металл вокруг ее запястий, прежде чем в кадре появляется изуродованный тщедушный трупик младенца с излишним количеством пальцев. Третий глаз без века угнездился в отверстии над переносицей, словно матово-черный шарик в пластилине.

– Хм, – говорит Дженет. – Ошибки копирования.

Она смотрит телевизор. Меня чуть отпускает. Статистика детоубийств в этом месяце ползет вверх по экрану, как прогноз погоды.

– Полидактильность[7] и теменной глаз. Раньше столько случайных ошибок копирования не было.

Не понимаю, о чем она. Врожденные дефекты – старая песня; их количество только росло с тех пор, как все стало разваливаться. Время от времени какая-нибудь сеть пытается провести ту или иную вымученную связь, винит во всем радиацию или химикалии в воде, проводит зловещие параллели с падением Римской империи.

Ну хоть Дженет снова заговорила.

– Думаю, то же самое происходит и с другими информационными системами, – размышляет она, – не только с генетическими. Как эти вирусы в сети; стоит залогиниться на две минуты, и что-нибудь уже пытается отложить яйца тебе в файлы. Одна и та же херня, зуб даю.

Я не выдерживаю и нервно хихикаю. Дженет склоняет голову набок, смотрит на меня.

– Прости, – говорю я. – Просто… ты никогда не сдаешься, знаешь? Ты же с ума сойдешь, если в течение дня не найдешь где-нибудь закономерность…

И вдруг я понимаю, почему она живет здесь, почему не прячется вместе с нами в кампусе. Она – миссионер на вражеской территории. Она отрицает хаос, провозглашает свою веру: даже здесь, утверждает она, есть правила, и вселенная имеет смысл. Ведет себя должным образом.

Вся жизнь Дженет – это поиск порядка. Ни за что и никогда она не позволит чему-то столь случайному, как изнасилование, встать у нее на пути. Насилие – это шум, ничего более; Дженет же интересует только сигнал. Даже сейчас ее интересует только сигнал.

Думаю, это хороший знак.

* * *

Сигнал в нейроне обрушивается, как цунами. Ионы на его пути вздрагивает от неожиданного внимания. Формируется желоб, словно участок горной гряды решил сплющиться на глазах, и сигнал вливается в него. Электричество, танцуя, проходит по оптическому нерву и освещает примитивный мозг амфибии, преодолев бесконечный миллиметр.

Проследить молнию до источника. Вот он, в запутанном проводке на сетчатке: угасающее эхо единственного фотона. Одинокое квантовое событие, дотянувшееся до реального мира и моих машин. Неопределенность, обретшая плоть.

Я заставил это произойти, здесь, в своей лаборатории. Я просто смотрел. Если фотон испускается в лесу, и его никто не видит, он не существует.

Так работает мир: ничто не реально без чужих глаз. Даже субатомные частицы наших собственных тел существуют лишь в форме волн вероятности: нужен акт сознательного наблюдения на квантовом уровне, чтобы коллапсировать эти волны в нечто вещественное. Вся вселенная в основе нереальна, это бесконечная и полностью гипотетическая пустота, кроме нескольких пятнышек там, где мимолетный взгляд сгущает смесь.