Жизнь сэра Артура Конан Дойла. Человек, который был Шерлоком Холмсом - Карр Джон Диксон - Страница 35

Нет нужды говорить о том, как с конца 1893 года образ демона с Бейкер-стрит преследовал его, не давал покоя, тревожил и окружал со всех сторон. В Америке первый вопрос, который ему задавали, всегда касался Шерлока. В Египте правительство перевело подвиги сыщика на арабский язык и издало их в качестве учебника для полиции. Анекдоты по поводу его смерти слишком хорошо известны, чтобы их пересказывать, возможно, за исключением одного замечания некоей — леди Блэнк: «Я была убита горем, когда Шерлок Холмс умер; мне так понравилась его книга «Самодержец чайного стола».

Теперь Конан Дойл был старше. Ему по-прежнему не нравился этот тип. Но ему становилось немного не по себе всякий раз, когда упоминалось его имя. Публика хочет Холмса? Ну что ж, безжалостно думал он, постановка Холмса на сцене может иметь громадный успех; новый дом стоил ему больших денег, и он по-прежнему жаждал признания как автор полномасштабной пьесы. К концу 1897 года он написал пьесу «Шерлок Холмс» и послал ее Бирбому Три.

Этого замечательного актера и режиссера Театра ее величества, как считалось, превосходил только Ирвинг; ему понравилась пьеса, но он хотел, чтобы роль главного героя была переработана таким образом, чтобы это уже был скорее сам Бирбом Три, а не Шерлок Холмс. Автор опять заколебался.

В начале 1898 года он писал: «Я испытываю серьезные сомнения, ставить ли вообще Холмса на сцене, — эта постановка привлечет внимание к моей не самой лучшей работе и несправедливо затмит лучшие, — но чем переписывать ее таким образом, чтобы это был уже не мой, а какой-то другой Холмс, я бы скорее без особой боли засунул ее обратно в ящик. Мне кажется, что это будет конец, и, вероятно, самый лучший». Но пьеса была спасена его литературным агентом, который узнал, что в Нью-Йорке ее жаждал увидеть Чарльз Фроман, и отправил ее Фроману.

Другая его пьеса, «Напополам», которую он написал в Египте на основе романа Джеймса Пейна, все еще не была поставлена. Джеймсу Пейну, тому самому редактору, который когда-то дал Конан Дойлу его первый шанс напечататься в журнале «Корнхилл», было уже под семьдесят, он был смертельно болен. Его неразборчивый почерк, который раньше то раздражал, то забавлял, был результатом начинавшегося ревматоидного артрита; теперь его руки почти потеряли человеческий вид.

«Смерть это ужасная вещь, ужасная!» — бывало, выкрикивал Пейн своему бывшему ученику; потом, пять минут спустя, шутил, задыхаясь резким, кудахтающим смехом. Пейн не увидел постановки «Напополам» на сцене. В марте 1898 года он умер, а когда-то говорил о своих воображаемых похоронах как о величайшей шутке в мире.

В ту зиму Конан Дойл, по его меркам, сравнительно мало работал. Он собрал свои стихотворения в звенящие баллады «Песни действия», а в мучительном самоанализе «Внутренняя комната» он лишь едва уловимо затронул свои самые сокровенные мысли. Образ Джин Леки, которую он видел с большими перерывами, никогда не покидал его.

Так же, как она хотела разделять его интересы, он стремился разделять ее интересы, даже когда она отсутствует. Джин проводила много времени на охоте. И Конан Дойлу, который раньше никогда не испытывал привязанности к охотничьим собакам, не понадобилось много времени, чтобы увлечься охотой. Но действия влюбленного иногда напоминают комедию. Например, у Джин был большой музыкальный талант. Даже его лучшие друзья не стали бы утверждать, что и у него есть какие-то способности в этой области. Но будучи полным решимости разделять ее интересы и стараясь изо всех сил, он стал учиться игре на банджо. Два часа промучившись с музыкальной пьесой «По дороге в Мэнделей», он написал: «Год назад я даже представить себе не мог, что буду этим заниматься».

Весной 1898 года, как раз перед поездкой в Италию, он закончил три рассказа. Это были первые рассказы новой серии для «Странда», которая называлась «Рассказы у камелька»: «Охотник за жуками», «Человек с часами» и «Исчезнувший экстренный поезд». В третьем рассказе Шерлок Холмс хотя и не называется по имени, ясно угадывается за кулисами событий. Составители антологий, кажется, так и не заметили, что этот рассказ, в котором поезд подобно мыльному пузырю исчезает между двумя железнодорожными станциями, был его самым лучшим рассказом таинственного жанра (в отличие от детективного рассказа).

Это было чем-то таким, что могло отвлечь Артура. Вот его типичная неделя, начиная со среды: «Завтра я иду на обед для восьмерых у сэра Генри Томпсона, в пятницу я обедаю с Ньюджентом Робинсоном, в понедельник в Авторском клубе мы принимаем лондонского епископа, в четверг я буду на обеде в Королевском обществе. По крайней мере, не умру с голоду». В «Андершо» была зеленая гостевая книга, в которой посетители записывали свои имена; на выходные дни она была вся исписана. В конце августа майор Артур Гриффитс, который в числе прочего написал «Тайны полиции и преступного мира», пригласил его в Солсбери-Плейн понаблюдать за армейскими маневрами.

В Солсбери-Плейн, сидя среди красных мундиров и парадных униформ с золотыми аксельбантами, он видел учебный бой. Он был всего лишь гражданским лицом, которое много стреляло в «Андершо». Но одно его озадачило.

В 1898 году Конан Дойлу казалось, что над артиллерийской мощью в войне возвышается верховный арбитр. В каждом регулярном батальоне имелось подразделение, вооруженное станковыми пулеметами системы Максима. Но пулемет Максима был тяжел, нередко заедал, вода в его системе охлаждения после девяноста секунд стрельбы нагревалась до температуры кипения; это было «орудие случая». Верховным арбитром была десятизарядная магазинная винтовка системы Ли-Метфорда, которая превращала каждого солдата в модифицированный пулемет. На этих маневрах он увидел ряды пехоты, которые действовали без какого-либо прикрытия. Ни офицеры, ни арбитры не делали им выговоров за то, что они стояли на открытых местах и стреляли друг в друга, как будто швыряли бутылки о стену.

Когда стрельба стихла, он обратился к штабному офицеру с вопросом по этому поводу и был заверен в том, что не произошло никакой ошибки.

«Но предположим, в реальной битве противник пользуется прикрытием, а мы нет?»

«Сэр, — ответил его собеседник, — простите меня, но о прикрытии вообще ведется чересчур много разговоров. Задача атакующей группы состоит в том, чтобы занять определенную позицию. Чтобы сделать это, мы не должны опасаться какого-то числа потерь».

Будучи человеком гражданским, гость больше ничего не сказал. Для него это звучало тревожно, напоминая о тактике середины XVIII века. Но чего было бояться? Так, очевидно, думали многие. Это был год блистательных побед. На маневрах он познакомился и подружился со старым фельдмаршалом лордом Вулсли, который был главнокомандующим; они обсуждали вопросы религии, когда поступила новость из Египетского Судана. Суданская кампания закончилась. Генерал Китченер вдребезги разбил армию халифа и открыл дорогу на Хартум.

В ту осень в «Андершо» он обдумывал одну вызывавшую у него улыбку идею, которая поглотила все другие интересы в период между октябрем и декабрем. Тема его новой книги должна была привести читателей в изумление; он не мог и не хотел этого не делать. Он только надеялся, что они посмотрят на это его глазами. Даже название книги могло породить предвзятое мнение о ней, хотя он опять же надеялся, что так не произойдет. Название было «Дуэт, со вступлением хора».

«Дуэт» — это история простой провинциальной пары, Мод Селби и Фрэнка Кросса, которые влюбляются друг в друга, женятся и больше не сталкиваются ни с какими приключениями, кроме маленьких событий повседневной домашней жизни. Это не автобиографическое произведение в том смысле, в каком был автобиографическим «Старк Манро». Большинство инцидентов могло произойти с кем угодно, и многие из них определенно никогда не случались с ним. Объясняется это его умонастроением, когда он писал книгу: «Дуэт» — это царство грез. Ее тонкий юмор проистекает не из мастерского владения автора смешным, как это обычно бывает; слова молодых людей смешны потому, что они глубоко и даже мучительно верно отражают правду жизни.