Жизнь сэра Артура Конан Дойла. Человек, который был Шерлоком Холмсом - Карр Джон Диксон - Страница 28

Минутку. Если кто-нибудь с удивлением спросит, не ожидал ли критик, что на нем будет изумрудная подкова или усеянная бриллиантами цепочка для часов, стоит напомнить, что это был век ювелирных украшений и что иные английские лекторы выступали в одеждах, которые можно назвать причудливыми.

«Он не прибегал ни к каким приемам ораторского искусства, — продолжала «Уорлд». — Лишь очень немного жестов; никаких театральных трюков, за исключением того, что время от времени невольно делал движения, соответствующие настроению персонажа, о котором говорил».

«Например, было интересно, — несколько наивно писала нью-йоркская «Трибюн», — будет он говорить на британском или каком-то другом диалере английского языка. Доктор Дойл сразу же положил конец всяким домыслам по этому поводу. Его приятный голос и четкое произношение как бы смешивают манеры говорить шотландцев, британцев и американцев».

В Соединенных Штатах в 90-х годах XIX века ни один тип не вызывал такого отвращения и не подвергался таким насмешкам, как человек, которого называли «Пижоном». Пижон, будь он американцем или англичанином, носил стоячий воротник и монокль. Он говорил, по мнению коренных жителей, на нарочито неестественном жаргоне. Его манеры отличались высокомерием. Предполагалось, что он происходит из Англии, что на самом деле так и было. Однако, не отдавая себе отчета в том, что пижон, только под другим названием, был также предметом насмешек в Англии, американцы нашли в Конан Дойле непринужденного лектора с ирландским темпераментом и ирландской же общительностью, которого при всем воображении нельзя было назвать высокомерным. С тех пор Соединенные Штаты претендовали на него, как на свою собственность.

Он, со своей стороны, смотрел на все через гротескность того очень многого, что было написано об Америке. Как у американцев есть общераспространенное представление об англичанах, так и у англичан об американцах — как о громогласных хвастунах, которые делят свое время пополам между разговорами о доходах и выплевыванием слюны, смешанной с дымом табака из курительной трубки. Этот плевака на самом деле был таким же навязчивым образом для англичан, как человек с моноклем для американцев. И плевака, как и английский пижон, действительно существовал. Отсюда следовало то, что и требовалось доказать: немногие американцы могут быть хорошо образованными или иметь приличные манеры.

Конан Дойл, умчавшийся в поездку по Среднему Западу — в Чикаго, Индианаполис, — Цинциннати, потом в Толидо, Милуоки и опять в Чикаго, — увидел очень разные картины.

«Я обнаружил все то хорошее, что и ожидал, — писал он Мадам в письме, которому предпослал заголовок «В пути», — за исключением тех пороков, которые путешественники называли ложью и чепухой. Женщины не настолько привлекательны, как нам говориди. Дети смышленые и симпатичные, хотя есть тенденция к тому, чтобы их портить. Нация в целом — не только наиболее процветающая, но и самая невозмутимая, терпимая и полная надежд из всех, которые я когда-либо знал. Свои проблемы они решают по-своему, и, боюсь, в этом они имеют слишком мало сочувствия со стороны Англии».

Еще более выразительно он подчеркнул это в письме своему другу сэру Джону Робинсону:

«Боже мой! Когда я вижу этих людей, носящих английские имена и говорящих на английском языке, и думаю, насколько же далеко мы дали им отойти от нас, у меня возникает чувство, что следовало бы повесить по государственному деятелю на каждом фонарном столбе вдоль улицы Пэлл-Мэлл. Нам надо быть с ними партнерами, иначе они загонят нас в тень. Центр тяжести нашей расы находится здесь, и это нам придется исправлять».

«Отойти от нас» было на тот момент верным выражением. Молодая республика и старая империя, переживая одну из повторяющихся стадий недобрых чувств, ворчали друг на друга. Как всегда, это усугублялось результатами международных спортивных состязаний. Год назад яхта лорда Данравена «Валькирия И», участвуя в гонках на Кубок Америки, была обойдена американской яхтой «Виджилант». В этом году в английских водах «Виджилант» несколько раз потерпела поражения. Это вызвало более чем острые комментарии с обеих сторон. Конан Дойл ощущал холодную и злую враждебность. На банкете в Детройте, когда после выпитого вина гостеприимство отступило на второй план и один из выступавших подверг нападкам Британскую империю, он в ответном слове не удержался.

«Вы, американцы, живете у себя за своим забором и ничего не знаете о реальностях внешнего мира. Но теперь вы заполнены до краев, и вы будете вынуждены больше общаться с другими странами. Когда вы станете это делать, вы увидите, что есть только одна страна, которая вообще может понять ваши обычаи и чаяния, а так вы будете вызывать минимум симпатий. Это — ваша родина, которую сейчас вам так нравится оскорблять.

Это империя, и вы тоже скоро будете империей; и только тогда вы осознаете, что во всем мире у вас есть только один настоящий друг».

Может быть, эти слова звучат совсем неестественно, как и должно было быть в 1894 году в зале с запятнанными стеклянными окнами и витыми электрическими люстрами? Как бы там ни было, в той же самой прозаической Англии уже произошло событие, которое представляло для нашего путешественника определенную важность. Выступая в пьесе «Ватерлоо» в знаменитом «Принсез тиэтр» в Бристоле, Ирвинг имел громадный успех.

Так много газет захотели послать своих представителей в Бристоль, что для критиков пришлось организовать специальный поезд. Возможно, сегодня зрелище заполненного театральными критиками поезда вызовет веселые мысли о петардах и гелигните. Но это продемонстрировало степень интереса к новой роли Ирвинга и пьесе Конан Дойла. Брэм Стокер дрожал от возбуждения, наблюдая из-за кулис за реакцией зала и считая число вызовов актеров после окончания спектакля.

«По моему мнению, — писал он, — «Ватерлоо» совершенна как постановка, а игра Ирвинга — это высшее достижение исторического искусства. Кажется, никто не остался равнодушным. Когда умирающий ветеран вскакивает с кресла, чтобы приветствовать полковника своего старого полка, весь зал разражается громом аплодисментов». Эхо этих аплодисментов телеграммами перенеслось через Атлантику. Находившийся в Чикаго автор имел дополнительное удовольствие услышать о том, какой прием был оказан «Ватерлоо», от владельца газеты «Таймс геральд», который специально ездил в Бристоль, чтобы увидеть пьесу. В Чикаго же Конан Дойл познакомился с поэтом Юджином Филдом, с которым у него завязалась дружба на долгие годы.

На протяжении многих лет Юджин Филд вел кампанию против выпуска дешевых книг в низкопробных переплетах, которые продавались пиратами по урезанным ценам. Будучи почитателем Шерлока Холмса, он выступил со специальным протестом по поводу того, что изданные пиратским путем книги Конан Дойла так часто от этого страдают. Когда он встретился в гостинице «Палмер-Хаус» с создателем Шерлока Холмса, худой, лысоватый и озорной Филд серьезно протянул ему для автографа очень плохую копию «Знака четырех». Конан Дойл столь же серьезно воспринял эту шутку и доставил удовольствие Филду, когда под своей подписью сделал приписку:

Снова оказавшись в Нью-Йорке, где его утренние чтения в театре «Дали» привлекали еще большие толпы людей, он был приглашен на обед «Лотос Клубом», который совершал широкую поездку по востоку страны. К этому времени у него уже немного кружилась голова. Грохот поездов, жаркие гостиницы, а по утрам, днем и по вечерам постоянные незапланированные выступления в дополнение к тем, что значились в его программе, были не менее утомительны, чем бьющее через край гостеприимство. «Не думаю, что мы поступим правильно, доктор, если не напоим гостя так, что он не сможет отличить серебряный доллар от круглой пилы». Или: «Мы уверены, что вы не откажетесь выступить перед нашим небольшим обществом, не правда ли? Всего пятнадцать минут?»