Ди-джей 2 (СИ) - Васильев Иван Сергеевич - Страница 10

— Как это? — Вовчик престал жевать яблоко, широко открыв рот от удивления.

— Точняк — идея-то шикарная: У бабы Лены дочка пять лет учила испанский язык в институте. Она про неё постоянно хвастает: Вот, Аришка, умница — разумница, отличница, красавица — раскрасавица не то, что ты! Она может поехать в Испанию, и жить там сколько хочешь, без переводчика!

— …А? Парни? Как предложение? Попросим — переведёт. А мы — споём. Думаю, за неделю управимся.

— Хотя нет, — Валерка возразил сам себе. — По условиям конкурса тематика песен должна быть «О любви». А «Марсельеза» на любовь не тянет… никак.

9

Невысокий полный человек захлопал в ладоши. Решительно подошёл к самому барьеру сцены. На «художнике» театральных подмостков был костюм тёмно-шоколадного цвета. Левая рука в брючном кармане перебирала звякающие монетки. Один конец пестрого шарфа переброшен на спину, другой кистями на грудь.

— Товарищи, соберёмся. Прогоним финальную часть ещё раз.

— …Напомню: Влюбленная девушка бросается в объятия зачарованного принца. Он нежно берёт её на руки и в ритме танца, под музыку, кружит по сцене. Спасенная в знак благодарности страстно обнимает и целует возлюбленного. Все рады. Все выселятся, танцуют и поют. Всё просто, понятно. И-и-и, начали…

У длинного, похожего на черенок лопаты, принца лицо было красное, потное. Это была уже двенадцатая попытка. Героиня попалась ему дородная, крутоплечая, с живым весом около восьмидесяти килограмм. Руки счастливого «влюблённого» дрожали от возбуждения. Липкий пот предательски струился по спине.

— Так! Стоп, — «Станиславский» решительно остановил мизансцену. — Жаворонки мои! Что это за иллюзорная миниатюра? Где эмоции? Чувства? Где особая атмосфера ожидания и тревог? Где игра? НЕ ВЕРЮ!

— Э-э-э, как вас там, Кроликов? — театрал сильно, как по доске, застучал пальцем по лбу. Он вовремя вспомнил фамилию главного актёра и подозрительно пригляделся к нему. — Голубчик, что же вы фальшивите? Что же вы хватаете её за талию, простите, как корову?

— ??? — «худышка-принцесса» недовольно полыхнула глазами и запрокинула голову.

— Она же по сценарию нежная, пятнадцатилетняя девственница, которая порхает подобно мотыльку, перелетая от любви с одного цветка на другой. И вот, вы, в конце действия, подхватываете её на руки. Нежно! С волнением прижимаетесь к юному, непорочному тельцу. Горячо целуете, томимый желанием скорой ночи и безумно-страстной любви! Все вокруг радуются. Танцуют. Поют. Понятно?

— Я постараюсь.

— Да уж постарайтесь! — почти рыдая, взмолился режиссёр. — Так, друзья мои, с того же места, ещё раз…

— Стоп!!! — новый хлопок в ладоши.

— Тимофеева? — театрал застонал, будто ему переламывали дробилкой кости. — Где вас учили так вульгарно целоваться? Кто этот пошлый и бездарный интриган из подворотни? Поверьте мне на слово, ни у кого: Ни у Станиславского, ни у Мейерхольда, ни даже у Немировича-Данченко главная героиня никогда не позволяла себе такого кощунства и бездарности в отношении своих чувств.

«Влюблённый юноша» едва не уронил неподъёмную ношу на пол. Он тяжело засопел. Наклонился вперед. Подогнул ноги в коленях. Вцепился руками в «ненаглядную», начал приводить в порядок дыхание.

— Поймите, Тимофеева! Вы, целуете наследного принца. Принца!!! Человека королевских кровей! Будущего руководителя государства — а не пьяного сантехника дядю Колю с шестого участка, который случайно зашел к вам за водкой. Где ваша потаённая страсть, я вас спрашиваю? Где безвозмездный порыв души? В конце концов, где хотя бы простая благодарность бедному юноше за спасение?

— …Голубушка, соберитесь, — главный режиссёр артистически положил руку на сердце. — Вживитесь в роль. Растворитесь в ней. Поймите! Придёт зритель, и ему нужно показать чувства, игру, страдания, переживания… СПЭК-ТАК-ЛЬ, а не затрапезную халтуру из дешевого варьете. Вам, ясно?!

— Хорошо, я попробую, — недовольно процедили сквозь зубы.

— И-и-и, начали…

— Снова, стоп! Что за люди бродят по залу во время репетиции? Что у нас здесь за дикое пастбище бешеных гиппопотамов? Почему нам мешают работать?

— Ростислав Альбертович, — встревоженный администратор вышел на свет рампы и подошел к «мэтру» народного театра. — В продолжении вопроса по поводу лишних билетов?!

— Милостивый государь, я вам в последний раз сообщаю: Я! не занимаюсь билетами. Неужели не понятно, с первого раза?

— Здесь, несколько, другое, — продолжал настаивать работник. — Ростислав Альбертович, администрация ДК интересуется, не будите ли вы возражать против того, что после репетиции в зале установят ещё два ряда дополнительных мест?

— Нет, не буду!

10

В «Творческой мастерской» полным ходом продолжалась настройка и юстировка «доставшейся по наследству» звукозаписывающей аппаратуры.

Работали с голосом, звуками.

— «Комсомольская правда!», — крепкий розовощёкий мальчишка начал громко, с выражением читать в микрофон заголовок печатного издания.

Спустя несколько секунд произношение «талантливого чтица-самородка», пройдя сквозь программную обработку завибрировало в колонках, замедлилось, будто его растянули во времени, стало хрипеть и дрожать…

— О-о-о-снована-на-на-на… в мае-е-е-е одна тысяча девятьсот двадцать пя-пя-пя-у-у-у-э-у-о-то-о-о-го гррро-о-у-о ддда-дда-да-да-да-да.

— Газета выпущена четвертого июня семьдесят седьмова-я, — неизвестно откуда вместо озорника-мальчишки появилась, и звонко завопила нудная противная девчонка.

(Больше всего её голос походил на недовольные причитания Машки Булкиной из пятого «А». Не любил её Вовчик — вот не сколечко — не любил. У него с ней был личный — «вооруженный до зубов» не затухающий конфликт).

-

Нифигасе-а? — он представил конопатую, в очках ябеду-корябиду, возникшую рядом, и отвлёкся от чтения.

— Фигасе-а? Гасе-а? Се-а? Се-а? — многочисленное эхо подхватило праведное возмущение и потащило его куда-то далеко — далеко, примерно в сторону Чертаново.

— Это я говорю? Я-йя-йя-йя-я-я-я? Мой голос? Да? — речь чтица вновь изменилась — стала более взрослой и теперь уже больше напоминала строгий голос Нины Степановны — преподавателя математики.

— Вовчик! — рассуждения мальца, вместо голоса Максима, перебило хрипловатое высказывание Щебетова Егора Кузьмича. — Не спим. Читаем далее.

— Это че и его можно парадировать? — требовательно спросила математичка.

— Можно, если не болтать, а продолжить читать газету, — хором напомнили мальцу сразу несколько директоров на фоне непрекращающихся звуков стрельбы, взрывов и завывания полицейских сирен.

— Круть у-уть у-уть у-уть!!! — зарыдала всхлипывая училка.

«Женщина» застыла на несколько секунд, прислушиваясь к внутренним ощущениям. — «Мало ли что? Я ли это? Почему это со мной?».

— ВЛАДИМИР, ЧИТАЙ ДАЛЬШЕ, — торжественно, словно на параде, напомнил диктор Левитан. — НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ!

— Печатное издание выходит ежедневно, кроме понедельника, — продолжил Вовчик сладким произношением «Тёти Вали» (Валентины Леонтьевой) знаменитой ведущей из детской передачи «Спокойной ночи, малыши».

— Стоимость газеты две копейки?! — неизвестно у кого спросил волк из мультфильма «Ну погоди».

— Две две две… копейки копейки копейки, — весело затараторил в ответ заяц из того же мультика.

Как всегда, по уже устоявшейся традиции, без всякого стука и каких либо знаков внимания. Абсолютно наплевав на табличку «Не отвлекать — идёт творческий поиск!». (Для кого её повесили — было абсолютно не понятно?)