Три Нити (СИ) - "natlalihuitl" - Страница 57

Нехбет тряхнула головой так, что нефритовые подвески серег хлестнули ее по щекам.

— Вы же боги! Разве вы не можете просто сделать так, чтобы стало тепло?

— Последние пятьдесят лет мы только этим и занимаемся. Когда ты жил внизу, ты замечал вечерние туманы?

— Да.

— А когда ты прислуживал в Перстне, видел снег — кроме того, что в горах?

— Нет…

— И как думаешь, почему? Это наша работа. В столице она заметней всего — но на самом деле мы поддерживаем жизнь всей Олмо Лунгринг. Точнее, это делает Кекуит. Она растение на треть и пустила корни глубоко в землю. Зимой Кекуит выпускает через них свой внутренний жар и согревает поля, города и деревни; а летом отдыхает. Ей пришлось постараться, чтобы дотянуться от Северных гор до южных рек, от западных лесов до красных скал на востоке… Но этого недостаточно; что бы мы ни делали, этого всегда недостаточно… Да еще и это безумие со Стеной!

Нехбет в сердцах сжала кулаки; в бронзовых перстнях, унизывавших ее пальцы, сверкнули куски горного хрусталя.

— А что такое Стена?

— Это какая-то колдовская штука, которая, по заверениям Уно, должна «спасти мир».

— Если Железный господин так говорит, значит, это правда.

Женщина-гриф быстро глянула на меня и закашлялась; видно, и правда простудилась в княжеском дворце.

— Что ж! Будем надеяться, Нуму. Но, признаюсь, я не доверяю всем этим заговорам, мазям из помета нетопырей или зельям из лягушек. Мне больше по душе то, что можно увидеть, потрогать и пересчитать. Вот я и считаю: сколько работников и надсмотрщиков, сколько камней, кирпича и глины, сколько хлеба и мяса потребуется, чтобы построить эту Стену.

— И сколько же?

— Много, — отрезала Нехбет. — Так много, что кто-нибудь да спросит: а стоит ли оно того?.. Впрочем, тебе еще рано об это думать; не забивай голову.

— Госпожа, а можно еще спросить — почему ты носишь маску грифа?

— Ты же учишь наш язык вместе с Шаи, верно? У нас гриф зовется мут, то есть — мать. Наверное, это то, чем я хотела быть для вепвавет — защитницей; кормилицей; матерью… Но у вас, я слышала, этих птиц зовут иначе, «соединяющими разорванное». Может потому, что они могут переварить все что угодно, превратив и плоть, и кости, и сухожилия в бйа тхал[16]? Надеюсь, мои труды не закончатся тем же!

Тут богиня засмеялась так, что бронзовые подвески-монеты на ее груди оглушительно зазвенели; а после продолжала урок.

В следующий раз я увидел Нехбет много дней спустя, — когда в южных княжествах Олмо Лунгринг начался сбор урожая и колеса жерновов сделали свой первый оборот, а первые обозы с цампой, пшеницей и рисом потянулись в Бьяру. Даже из окон Когтя видно было, как ползут по дорогам города повозки, крытые крашеным войлоком, — будто улитки с пестрыми раковинами. К пристани Перстня день и ночь приставали лодки, заваленные тюками, мешками и корзинами; на больших плотах перевозили понурых коров и испуганных овец. Зиму готовились встретить как войско врага, берущее город в многомесячную осаду, а я втайне радовался обилию муки и масла, мяса и жира, мерной поступи вьючных животных и тяжести мешков на их спинах, от одного взгляда на которые в желудке воцарялась сытость, а на душе — покой. Разве можно тревожиться о каком-то морозце с таким богатством?..

Одним из вечеров я возился, как обычно, в саду, когда ко мне подошел Утпала — он принес пригоршню яшмовых шариков и утверждал, что это настоящая икра макары. Я принялся разглядывать кругляши на просвет, пытаясь найти внутри очертания морского чудовища; и тут пшеница зашипела, расступаясь перед Нехбет. Ее волшебная личина была заткнута за пояс, так что я увидел настоящее лицо богини — раскрасневшееся и злое; черные с серебром волосы развевались вокруг ее щек, как капюшон кобры; ладони были сжаты в кулаки.

— Тебя-то я и искала, — крикнула она вороноголовому, даже не заметив меня. — У нас срочные вести — нужно передать их прямо сейчас.

— Но ведь еще время Камалы.

— Это срочно, Утпала! Что тут непонятного?..

— Что случилось? — великан весь подался вперед. Кровь отлила от его щек; даже шрамы у правого глаза превратились в белые меловые полосы.

— Этой зимой Кекуит больше не будет отдавать свой жар. Во многих землях весна уже не наступит. Шенов, живущих при дворах в пограничных княжествах, надо оповестить — пускай начинают созывать народ в столицу; здесь им найдется еда и работа. Прочих тоже предупреди: все города, деревни и лакханги по дороге должны устраивать идущих на ночлег и не брать за это мзды. И еще, оми должны выдать им на каждый день пути по полчашки муки — на взрослого, по трети — на ребенка.

— Но это ведь очень мало. Вепвавет едят меньше нас, но не настолько.

Нехбет вздохнула всей грудью, а потом медленно, точно вспоминающий урок послушник, ответила:

— Пока у них есть своя еда — цампа, сыр, у кого-то даже скотина; есть деньги и вещи, которые они могут продать. Есть, наконец, силы, чтобы терпеть… Потом не будет уже ничего, кроме озлобленной толпы, подгоняемой холодом и голодом. Поэтому каждое зерно, которое мы отнимем сегодня, мы сохраним на завтра.

— А как же те, кто останется?

— Я не знаю. Это не мое решение, Утпала! — женщина опустила голову и закрыла глаза ладонью; но две мутных капли упали с ее подбородка. Первый раз я увидел плачущего лха. — Я старалась отсрочить этот день как могла… Я сделала все для этого. Но у Селкет и Уно свои подсчеты, в которых я ничего не могу понять. И они в два голоса твердят, что откладывать больше нельзя.

Утпала положил ладони на плечи женщины и бережно коснулся губами ее волос.

— Поверь, если они так говорят — значит, это и правда необходимо.

— Что нам еще остается, кроме как верить, — Нехбет отстранилась от вороноголового, утерла лицо рукавом чуба и запрокинула подбородок. — Идем. Надо сообщить о том, что строительство Стены началось.

***

— Царица!

Темнота подалась мне навстречу, прислушиваясь, — но я молчал, и она отступила.

Жизнь шла своим чередом: пока я учился, играл в саду и помогал Сиа кашеварить, дожди над скалами сменились снегом. Потускневшее солнце стало не отличить от луны; скрываясь от ночных морозов, ушли под землю чахлые растения. Только камни остались лежать, где были, — обернутые в толстый пузырчатый лед, они походили на рыбьи глаза, подслеповато пялящиеся в небо. По вечерам, если погода была ясной, над горами виднелось созвездие Черепахи — семь крупных голубых звезд, составлявших панцирь, голову и короткий хвост воинственного хранителя Севера. Они подмигивали мне с высоты, как бы напоминая, что между нами есть тайное родство, что наши судьбы связаны невидимыми, но прочными нитями — и мне хотелось верить, что это правда.

— Говорят, родившиеся в месяц Черепахи упрямы и упорны, — сказал я как-то Сиа, а потом спросил уже на языке богов, запинаясь самую малость. — А ты в какой месяц родился?

— Ох, отстань, — вздохнул лекарь, утирая рукавом пот со лба; он занимался делом не из легких — приготовлением пасты для чистки зубов. На блестящем подносе перед лха возвышались пирамидки из мелко нарезанных мяты и чая, перетертого имбиря, гвоздики и кардамона; Сиа хватал щепотку то того, то другого и бросал в серебряный котелок с подогретой, пускающей пузыри камедью. Тщательно смешав пряности с вязкой основой, лекарь поводил носом над облаками пара, пробуя варево на запах.

— Мне-е-е кажется, ты родился в месяц Улитки. Рожденные в этот месяц неторопливы и спокойны. И любят всякие растения.

Лекарь поморщился — видно, сравнение с улиткой пришлось ему не по вкусу, — накрыл лениво булькающий котелок крышкой и стянул перчатки из особой, липнущей к коже ткани.

— Почему тебе непременно надо верить во всякую чушь?

— Потому что так… веселее, — я задумчиво погрыз коготь на большом пальце, надеясь, что верные слова сами придут в голову; но ничего путного не придумалось. — Вам-то везет — вы уже боги, а я обычный смертный. У меня нету ни вашего великанского роста, ни силы… ничего особенного! А так пусть хоть судьба будет.