Сальто назад (СИ) - Рогов Борис Григорьевич - Страница 59

В Москве, Вашингтоне, Исламабаде, Тегеране ответственные за политику на Среднем Востоке лица замерли в ожидании. Пока торжествовали только исламистские силы. Король ясно дал понять, что теперь для него Ислам — главная ценность, позволяющая цементировать отдельные племена в единую нацию. По всем городам и кишлакам страны имамы возносили хвалу Аллуху, за то, что вразумил короля Захир-Шаха и над всей страной к небесам летел грозный клич: — Аллаху акбар!

9 октября 1980 г. Москва. Здание ЦК КПСС на Старой площади. Заседание политбюро ЦК КПСС. Присутствуют: Брежнев, Тихонов, Суслов, Кириленко, Устинов, Пельше, Черненко, Федорчук, Гришин, Громыко, Кунаев, Щербицкий, Романов.

— Это что же такое творится! Это как следует понимать? — В голосе Суслова слышится нескрываемое возмущение. — Этак мы доиграемся, что в РСФСР Романовых пригласим для возрожде-е-е-ения и сохране-е-е-ения единства. — он нарочито издевательски растягивает слова.

Суслов наседает на председателя КГБ и острым носом, словно дятел долбит того, кажется, прямо в мозг.

— Михаил Андреевич, побойтесь бога, — Федорчук пытается успокоить разбушевавшегося старика. — Причём тут Романовы? Да, мы способствовали тому, чтобы Захир-Шах вернулся в страну. Да, в Афганистане снова монархический режим. Более того, он, в идеологическом смысле, значительно жёстче, чем был до 1973 года. Сейчас там всем заправляют муллы и имамы. Зато полностью исчезла опасность для нашей страны с этого направления. Афганцы теперь будут заниматься только своими проблемами, а их у них более чем достаточно. А для нас — сплошная экономия.

— Да, как вы можете такое говорить! — кипятится Суслов. — Это же верх политического цинизма. Это… это… не лезет ни в какие ворота! Политика пролетарской солидарности, пролетарского интернационализма должна проводиться безоговорочно! И бога тут упоминать совершенно не уместно!

Заслышав эмоциональные стенания Суслова, к ним неуклюже подошёл Генсек. Он был далеко не в лучшей форме, но старался «держать руку на пульсе».

— Ты… э-кхх… прав, Михаил, — с трудом прошамкал Леонид Ильич. — Про-лета-рска… а-кх-х солидар-ность…м-да … — Внезапно Брежнев заговорил достаточно разборчиво, наверное, протез встал в более удобное положение. — Только, Миша, нет пролетариев в этом долбанном Афганистане, а тамошние крестьяне готовы с оружием в руках от коммунистов отбиваться… С кем ты там хочешь солидарность разводить?

Суслов не ожидавший от старого идеалиста Брежнева такой отповеди, стушевался и постарался перевести разговор на другую тему.

— Тогда давайте поговорим о солидарности. Что председатель КГБ может рассказать нам о событиях в Польше, кроме того, что он доложил в докладе? Как КГБ проморгал появление в социалистической стране мелкобуржуазной «Солидарности»? Как получилось, что польский пролетариат почти поголовно поддерживает этих крикунов? Почему студенты польских университетов вдруг пошли на поводу «Свободной Польши»?

— А что в Польше? — пожал плечами Федорчук. — Дайте срок и всё там устаканится. В сентябре мы согласились, чтобы поляки Каню поставили Первым в ПОРП. Каня наш человек, он в КГБ воспитывался. У руля он только два месяца, поэтому пока о результате говорить преждевременно. Я думаю, что наладится там всё. После подписания Гданьского соглашения ситуация потихоньку нормализуется. Просто не надо торопиться. Деньги, благодаря нашему другу Саддаму, у нас теперь есть. В крайнем случае, если уж не справится Каня, подкинем полякам, пусть часть долгов погасят.

— Так это что же получается? — голос Суслова опять стал напористым и властным. — Вся эта авантюра кровавого багдадского антикоммунистического режима ваших рук дело?

— Никак нет, товарищ секретарь ЦК КПСС, мы его на Иран подталкивали, а он объегорил и нас, и американцев, которые тоже спали и видели, как Саддам Тегеран бомбит. Так что тут он сам постарался. Лихой казак! Может, к ордену его представим?

Дожидаться ответа Федорчук не стал. Он протянул Суслову руку, попрощался. — Всего доброго, Михаил Андреевич.

Брежнева главный идеолог перехватил уже у выхода из холла.

— Леонид, подожди, — он с трудом переводил сбитое на лестнице дыхание. — Что-то не так у нас идёт, и мне это всё совершенно не нравится.

— Миша, что… тебе… конкретно… не нравится? — Леонид Ильич недовольно пробурчал, поворачиваясь к Суслову всем корпусом.

— А то ты сам не понимаешь? — Старческим фальцетом пропел тот. — В Москве теракты, гостиница эта, чёрт бы елё побрал, сгорела, председателя КГБ взорвали, болгары с румынами от рук отбились, Картер этот долбанный, нам козни строит, козопасы афганские короля обратно… Э-э-эх! А Польша?! Там же налицо контрреволюция. Этот псевдо электрик Валенса ездит из города в город, везде ему воздают почет, как царю какому, а Каня спрятался в своём Варшавском дворце и помалкивает. Куда это годится? Мы теряем ещё одну страну… Польшу никак нельзя! Это мост с ГСВ. Твой Федорчук, как будто ничего не замечает, совсем мышей не ловит… Может не хочет?

— Миша, ты что-то стал сильно заполошный, — Брежнев потрепал старого знакомого по плечу. — Не боись, была у нас белая полоса, сейчас серая, потом опять наступит белая.

ГЛАВА 19

МЕДВЕДЬ ПРОШЕЛ ЦК

Пасмурная погода, так надоевшая всем москвичам за две недели, наконец-то сменилась нормальной августовской жарой. Солнце, словно соскучившееся по столице, вылило на город всю скопившуюся мощь. Город плавился от жары. Подполковник КГБ, Игорь Шамраев получил три дня отгула после нервотрёпки связанной с обеспечением безопасности Олимпийских Игр. По этой причине вот уже второй день он позволял себе валяться в постели до тех пор, пока ноги сами не поднимут его. За две олимпийские недели усталость и постоянный стресс сделали своё дело. К последнему дню Олимпиады Шамраев осунулся, как-то сник и даже, казалось, стал ниже ростом.

— Подполковник Шамраев, приказываю вам в обязательном порядке привести себя в должный вид, — смилостивился над ним его непосредственный начальник генерал Бобков. — Дня три я могу вам позволить. Отоспитесь в счёт отпуска. Но чтобы в четверг, как штык!

Вот и отсыпался бравый подполковник, следуя милостивому повелению начальства. Шёл уже второй день отгула, и пора было подумать о том, как разнообразить досуг. Над этой мыслью Шамраев и трудился с самого момента пробуждения.

Внезапный звонок телефона вывел его из раздумий.

— Здравия желаю, Игорёк, если жив ещё! — в трубке звучал знакомый тенор старого друга Марата Светлова. — Давай, поднимайся, я сейчас подскочу к тебе. У меня тут пара дней «отгулов за прогулы» образовалась. К тебе дело есть.

— Какое ещё дело? — Недовольно ворчит Шамраев. — Опять по бабам? С утра пораньше?

— Можно и по бабам, если настаиваешь. Но поперёд всего поговорить бы надо. Про нашу тетрадочку, если помнишь…

— Не знаю я никакой тетрадочки, — сердится уже по-настоящему подполковник. Он подозревает, что его домашний телефон вполне может прослушиваться и поэтому резко обрывает приятеля. — Никаких тетрадочек не знаю, но так-то приезжай, до четверга я совершенно свободен.

— Да, я уже и приехал. Ты не забыл, что у твоего подъезда висит автомат? Нет? Вот я с него тебе и звоню. Так что через минуту — у тебя.

В летней белоснежной майке с Олимпийскими кольцами и словами «Москва-80», обтягивающей намечающееся брюшко, в голубых вельветовых брюках и кроссовках «Адидас» майор Светлов смотрелся очень выигрышно. Даже, несмотря на рост чуть ниже среднего, женщины всех возрастов и мастей так и липли к нему. Крепкие бицепсы, широкие борцовские плечи и тяжёлый подбородок, всё выдавало импозантного мужчину.

— Тот, кто носит «Адидас», завтра родину продаст! — Приветствовал друга Шамраев. После чего отправился в ванную, крича сквозь шум воды. — Ты там доставай, что найдёшь. Холодильник в твоём распоряжении.