Живописец смерти (СИ) - Эллисон Кейт - Страница 352

Грация спрыгнула с цоколя, широко растопырив пальцы, отряхнула брюки. Из-за муниципалитета, где улица расширяется, давая место зацементированной площадке для парковки машин, вышли Матера и Саррина, а с ними Рахим, двадцать один год, тунисец, нелегальный иммигрант и толкач, которого, не привлекая Грацию, выжали как лимон за расписанной граффити стеной ограждения: боялись, что при незнакомой полицейской девице он не раскроет рта. Все это время она сидела тут одна и ждала с нетерпением, а теперь даже застонала от досады, когда Саррина, глядя на нее, покачал головой, в то время как Матера не сводил с Рахима глаз и тыкал ему в лицо указательным пальцем, как делают полицейские, которые уже обо всем спросили, но все-таки хочется узнать что-то еще.

Когда солнце садится, спускается за дома так низко, что кажется, будто оно провалилось под землю, на площади Верди зажигают фонари. И пока они не разгорелись как следует, пока они еле мерцают, тусклые, бледные, дневной свет еще держится наверху, будто бы за стеклом, и не спускается под галереи, где тени темнее, чем где бы то ни было, а лица — черные.

Поверьте мне, инспектор, сказал Матера. Этот город не то что другие.

Говор некоторых венецианцев называют напевным, я его называю напевным, потому что голоса поднимаются и опускаются, словно следуя ритму песни. Вверх-вниз, вверх-вниз по всей длине фразы, которая зарождается в верхней части горла, а исходит из носа, небрежная, рассеянная, как песенка, которую мурлыкаешь бездумно, не открывая рта. Потом ритм становится четче, и на конце фраза завивается, будто обращается вспять.

— Да иди ты в п…! Ты что, не знал, что мне нужна машина: на железной дороге забастовка, и как мне теперь вернуться домой?

Говор некоторых ломбардцев, бергамцев, например, называют возвратным, потому что у них фраза идет от конца к началу и завиток еще гуще и жестче. Фраза, как правило, произносится быстро, почти в полный голос, но запинается на последнем слоге и как будто складывается, скрадывая окончание.

— Послушай! Машина мне была ну-ужна, и что? Ты придешь послушать «Саундга-арден», а?

Говор некоторых обитателей Эмилии называют скользящим, потому что тут делается упор на гласные, голос словно скользит по ним, удлиняет их, расширяет изнутри; так палец втыкается в мягкое тесто, приготовленное для торта, и месит его, вращаясь. Жители Пармы напирают на «р», жители Модены или Карпи иногда произносят последний слог закрытым, особенно на «о», и у них тоже получается крутой, жесткий завиток.

— Эй, прриятель, что за чееррт… ты у меняя просишь билеты на «Саундгааррден»? Фиигушки!

Говор некоторых лигурийцев называют беглым, потому что в начале фразы голос делает паузу, будто переводя дух, а потом частит, и слова вырываются стремительно, одно за другим, будто вдогонку, пока вдруг голос не останавливается, поднявшись, а потом опустившись, в две ноты, на последней гласной.

— Эй, красавчик! Попроситьчтольнарадиобилетдлятебя-я??

Говор некоторых римлян называют ломаным, я его называю ломаным, потому что римляне обрубают слова, но иногда и растягивают их, словно тянут изо рта через губы тонкую нить.

— Эй, Маркооо! Что т' ск'зал? Где м'шина? — Фраза как прутик, который пытаешься переломить пополам, но остается посредине перемычка из волокон или полоска коры.

Напевные, ломаные, скользящие голоса города исходят из репродуктора радиосканера и вращаются вокруг меня, наползают друг на друга, сцепляются, проскальзывают между пальцев, как вода, когда ее выпускаешь из раковины, и посредине этого водоворота — я вместе с креслом на колесиках вращаюсь все быстрей, быстрей, быстрей.

Последний листок — формат А4, в линейку, по краям зубчики, оставленные машиной, которая нарезает бланки. Сверху — герб Итальянской Республики.

Ниже — плотная, выпуклая печать игольного принтера:

ДОПРОС ПОДОЗРЕВАЕМОГО ДЕИАННЫ ЛОРЕНЦО (РАСШИФРОВКА МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ).

Сбоку почерком Витторио приписано: В ЯБЛОЧКО!

ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПРОКУРОРА МОНТИ: Раз, два, три, проба… раз, два, три, проба… что, работает эта штука? Можно начинать? Итак, сегодня, 17 марта 1997 года, перед нами, заместителем прокурора города Болоньи Патрицией Монти и офицером уголовной полиции старшим комиссаром Витторио Полетто, находится Деианна Лоренцо, 35 лет, подозреваемый в развратных действиях по отношению к несовершеннолетним…

ДЕИАННА: Эй, погодите-ка минутку! Мы договорились, что о несовершеннолетних речи нет!

МОНТИ: Пожалуйста, синьор Деианна… соблюдайте процедуру допроса. Дайте мне закончить, а уж потом обсудим, виновны вы в этих преступлениях или нет. Итак, повторяю… развратные действия по отношению к несовершеннолетним, получение доходов от проституции, оскорбление общественной нравственности, жестокое обращение с животными и святотатство. Согласно закону вы имеете право не отвечать на вопросы. Собираетесь ли вы воспользоваться этим правом, синьор Деианна?

ДЕИАННА: Кто, я? Нет, конечно. Для чего, по-вашему, я пришел? Мы ведь обо всем договорились, так?

МОНТИ: О договоренности речь не идет, синьор Деианна. Мы, скажем так, проводим предварительный допрос, готовим почву для вашего чистосердечного признания…

СТАРШИЙ КОМИССАР ПОЛЕТТО: Простите, госпожа судья… не перейти ли нам прямо к делу? Я тороплюсь…

МОНТИ: Послушайте, комиссар, существует процедура, которую мы должны неукоснительно…

ДЕИАННА: Того типа я видел раза три. Первый раз — где-то в октябре 94-го. Он говорил, будто интересуется сатанизмом, но сразу было ясно, что парень в этом не петрит. Он, знаете, из тех, что прибиваются то к одной секте, то к другой. «Свидетели Иеговы», Саи Баба…

ПОЛЕТТО: Как он представился?

ДЕИАННА: Я не помню. Назвал какое-то расхожее имя. Потом через пару месяцев вернулся и сказал, что хочет участвовать в Черной Мессе. Хочет попросить кое-что у Сатаны. Мы с него затребовали полмиллиона, такой тариф, и он оставил сотню задатка за ритуал очищения. На третью ночь мы собрались в Армарало-ди-Будрио, там есть заброшенная вилла, всего было пять или шесть новичков, они скинулись на мессу с девственницей и сексуальным обрядом, но тот тип не появился. Госпожа судья, я не знал, что девушка несовершеннолетняя, к тому же, клянусь, я к ней и не притронулся!

МОНТИ: Синьор Деианна, девушка утверждает, что ее накачали наркотиками и что она…

ПОЛЕТТО: Чего он хотел от Сатаны?

ДЕИАННА: Кто?

ПОЛЕТТО: Тот тип. Он собирался что-то просить у Сатаны. Что именно?

ДЕИАННА: А, ну да… знаете, я и сам не очень-то понял. Что-то странное. Он хотел просить Сатану, чтобы тот перестал звонить в колокола, пожалуйста.

Витторио, печатными буквами на полях:

САИ БАБА, «СВИДЕТЕЛИ ИЕГОВЫ»… И КОЛОКОЛА. ОН ХОЧЕТ, ЧТОБЫ САТАНА ПЕРЕСТАЛ ЗВОНИТЬ В КОЛОКОЛА.

Витторио, на обороте. Писано второпях, с сильным наклоном, мелким, убористым почерком. Строчки убегают вниз, изгибаются, буквы, выведенные карандашом «Пентель» с мягким грифелем, расплылись там, где лежала пишущая рука. Некоторые слова стерлись совсем.

Вот от чего он бежит. Вот чего он боится. То, что он слышит, то, что пытается заглушить наушниками или бормотанием, как только оно появляется в голове и не хочет исчезнуть, это — КОЛОКОЛА.

КОЛОКОЛА САТАНЫ!

А знаешь ли ты, что такое колокол, инспектор Негро? Знаешь, как интерпретируется в психоанализе эта полость, в которой болтается язык; знаешь, с чем соотносится это мерное ДИНЬ-ДОН, ДИНЬ-ДОН (ты покраснела, девочка моя)?

Это — колокола греха, это — СМЕРТЬ, это — колокола Ада, ждущие тебя после смерти.

Наш Игуана не хочет в Ад, пытается избежать его, пытается убежать от колокольного звона.

И знаешь как, девочка моя?