Живописец смерти (СИ) - Эллисон Кейт - Страница 328

Простояв еще минуту в напрасном ожидании, я ухожу, но, пройдя шесть квадратных плит, останавливаюсь как вкопанная. Все тело дрожит, вплоть до пальцев на ногах, и я не могу сдвинуться с места.

— Я тоже его люблю, — объявляю я себе, Пророку, траве. Выдыхаю эти слова в ночь и чувствую — натянись между нами струна, высоко над землей, до самых его глаз, шапки с «медвежьими ушками», рта, я бы подпрыгнула, схватилась за нее и, перебирая руками, добралась бы до него, где бы он ни находился.

Я иду дальше, ощущая прилив новых сил. Мотыльки шепчутся в деревьях, напоминая большущие снежинки в поросли новых листочков.

И лишь когда квартал позади, а я готова повернуть за угол, до меня как на крыльях долетает желанный ответ Пророка.

— Я ему скажу, — говорит он и вновь напевает, едва эти слова слетают с губ. Мое сердце радостно бьется. Я в восторге. И в ужасе.

Глава 29

Я переодеваюсь в туалете заправочной станции «Суноко»[147] на Гаррисон-стрит, в квартале от «Десятого номера».

Тук тук тук, ку-ку. В туалете пахнет табаком и человеческими телами, в углу стоит ведро с дезинфицирующим раствором, в котором лежит тряпка. Я дышу ртом.

Втискиваюсь в бюстье Сапфир; когда застегиваю молнию, ощущаю, как ее спокойствие и сила вновь поддерживают меня. Бретельки падают с плеч. Я возвращаю их на место, стягиваю бюстье ниже. Рисую указательным пальцем три концентрических круга поверх сердца в попытке замедлить его безумный бег. Достаю из рюкзака темно-пурпурный кружевной кушак, одолженный в Малатесте, завязываю на талии, надеваю ожерелье из кристаллов горного хрусталя, убираю подвеску-лошадь под бюстье. Волосы закручиваю в тугой пучок, надеваю парик ручной работы, отдельное спасибо Серафине. От парика чешется кожа, длинные светлые волнистые локоны падают на плечи.

Я подвожу глаза жирной чернотой. Вижу тень Орена на моем лице, чувствую, как он выглядывает из моих зрачков. Я помню, как ему нравилось чистить зубы в темноте — он и меня заставлял, — какими огромными становились его зрачки, когда выключался свет. Меня они пугали: заглатывали зелень радужек, будто черные дыры, поглощающие свет.

Я моргаю — он исчезает.

Эта вечная часть пугает меня больше всего. Вечность смерти. Я чувствую, как меня раздирает между двумя мирами: плоти и воздуха, костей и пыли.

Я помню слова миссис Ким, моей учительницы физики в восьмом классе: «Мы никогда полностью не умираем, просто меняется материя, из которой мы состоим. Через миллиарды лет мы станем минералами, слоями осадочных пород и камнями, пищей для растений, для солнца, для воздуха. Если бы мы не умирали и наши тела не растворялись в земле, не было бы новой жизни».

Еще вещи из сундука в Малатесте: красные туфли на очень высоких каблуках, которые скрипят по скользкому бетонному полу, черная кожаная микро-мини, чулки в сетку.

Когда заканчиваю, я уже не я. И не она. Я кто-то еще — опять, — а мое истинное «я» спрятано под слоями тонального крема, под черной тушью и светлыми волнистыми волосами. Меня бьет дрожь, я кланяюсь шесть раз унитазу с отбитым краем (с трудом подавляя рвотный рефлекс), еще три — зеркалу.

Джульет возрождается. Новенькая, с иголочки.

Парень с сальными волосами, который сидит в гардеробе, отрывается от мотоциклетного журнала, едва я вхожу в вестибюль, обреченно оглядываясь. Его глаза округляются, он чешет затылок и кусает нижнюю губу, когда я прохожу мимо. В новом теле я не возражаю против того, что он таращится на меня. Я этим наслаждаюсь. Его глаза ползают по моему телу, как длинные пальцы. Он представляет себе, как я выгляжу без одежды. Голой. Думает о том, как он лапает меня. Он наклоняется вперед, смотрит, как я стою перед дверью и тук тук тук, ку-ку, потому что должна. Потому что есть некие ритуалы, без которых не может обойтись даже Джульет.

* * *

Я вхожу в клуб, прижимаюсь в стене, ожидая, пока глаза привыкнут к сумраку. Пурпурный свет, подводно-бархатная темнота. Везде там-тамная музыка, заводит на полную. К счастью, этой ночью клуб забит чуть ли не под завязку. Я заворачиваю рюкзак в куртку, последнюю прячу в углу.

Вспышка: высвеченные лица мужчин, не отрывающих глаз от сцены. Когда-нибудь они тоже умрут. Все до единого. Их галстуки будут болтаться на вешалке в стенном шкафу, пока кто-нибудь не приедет, чтобы отдать их в химчистку, а потом отвезти в местное отделение Армии спасения и оставить в пластиковом мешке перед дверью.

Мне нужно пройти в комнату отдыха, чтобы поговорить с девушками. Прямо сейчас. Но, всматриваясь сквозь темноту, я вижу, что в комнату отдыха мне не попасть. У коридорчика стоит верзила-охранник, похлопывает пальцами по бедру в такт музыке. Я поправляю парик, разворачиваюсь на каблуках и быстро иду в противоположном направлении. Это, возможно, он. Тот, кто мне угрожал, кто хочет меня убить. Даже в таком виде я, возможно, вызываю подозрения, шныряя в тенях.

Мне надо подумать. Впереди ВИП-зона, и, раз других вариантов нет, я иду туда. Чуть раздвигаю полы занавеса, заглядываю внутрь. Никого не увидев, проскальзываю в темный уголок, устраиваюсь позади столов, на которых стоят сверкающие пепельницы. Вдыхаю благоухающий одеколоном воздух, задерживаю его в легких. Пока не знаю, что делать дальше.

Я слышу голоса, доносящиеся из одной кабинки. Слышу обрывки фраз и стоны: «О-о-о-о-х-х», «Ничего лучше я никогда…», «Больше, если ты…» Только это. Ничего нужного.

Через минуту или две миниатюрная девушка с кудрявыми волосами, которую я видела раньше, выскальзывает из кабинки, банкноты торчат из-под подвязки на правом бедре. Я кланяюсь, моля Бога, чтобы она случайно не повернулась ко мне до того, как я закончу. Еще два раза. Три поклона — самое то.

— Эй! — шепчу я, отбив третий поклон. Она уже на пределе слышимости. Я выхожу из темноты угла. Она резко поворачивается ко мне лицом.

— Да? — Она переносит вес на левую ногу, наклоняется и поправляет купюры под подвязкой, чтобы они не выпали.

— Я тут новенькая, — говорю я. — Совсем новенькая.

Она выпрямляется, поправляет волосы.

— Ой, привет. Я Глория, — она выглядит дружелюбной. Деньги подняли ей настроение.

— Джульет, — представляюсь я. Мне надо поклониться, три раза, я проделываю это быстро, походя, в надежде, что она не придаст этому значения.

Но она придает.

— Ты в порядке? — спрашивает, прищурившись.

Мои пальцы летят к ногам, я вжимаю их в колготки.

— Все хорошо. Наверное, немного нервничаю. Я… я жду клиента.

— А-а, — тянет она. — Чтобы станцевать перед ним в кабинке? Или речь о танце на стуле?

— Гм-м. И о том, и о другом. — Я не уверена, что мой ответ несет в себе какой-то смысл, поэтому торопливо продолжаю: — Ты видела сегодня… Якоря? — Я шумно сглатываю слюну, с силой вдавливаю каблук в ковер.

— Якоря? — Она замолкает. Я замираю. — Я не знаю, кто это.

Сердце падает.

— Но я работаю здесь только пару месяцев, — добавляет она, пожимая плечами. — Знаю еще далеко не всех.

Портьера за моей спиной поднимается. Я наклоняю голову вниз, чтобы тень от волос накрыла большую часть лица. Лысый толстяк выходит из кабинки, улыбается Глории, проходя мимо.

— Увидимся на следующей неделе, Джон. Хорошего тебе отдыха на Ямайке! — Она подмигивает, когда он, лавируя между столами, идет к занавесу, отделяющему ВИП-зону, и исчезает за ним. Потом поворачивается ко мне, рука на тощем бедре. — Ты спрашивала других девушек? Они знают больше.

— Нет. Еще нет. Я… он говорил, что будет здесь, и я… я не хочу его упустить. — Я замолкаю, подыскивая нужные слова. — Это мой первый приватный танец. И других девушек я еще не знаю. — Я смотрю на ее голый живот, на маленькую, чуть выступающую пуговку пупка, на мускулистые ноги, на пурпурную бахрому блескучих стрингов. Перевожу взгляд на ее лицо. Губы у нее маленькие и на глазах слишком много туши.