Живописец смерти (СИ) - Эллисон Кейт - Страница 181

— На обратной стороне этой что-то написано, — сказал Рейд и передал ему фотографию.

— «Рождество-82», — сообщил Рос. — Очень кстати. — Он снова взглянул на фотографию. — Что это, черт побери? Похоже на лес. Может, это джунгли?

— Что бы это ни было, возможно, это тот парень, с которым наша дама ходила в гости к Дэррилу Кингу.

Рос улыбнулся.

— Если бы все было так просто…

— Может, так оно и есть, Эл, но от этого история проще не становится. Кто он, черт его дери? У нас ничего нет. Ни имени, ни чего-то, что выделяло бы его на фоне других.

— Давай наведаемся к Наташе Джойс, — предложил Рос. — Возможно, она сможет опознать этого парня.

— Вы не можете их забрать, — возразил Рейд. — Я должен включить фотографии в лабораторный отчет, проверить отпечатки… Это обычная процедура.

— Как скоро мы сможем их взять? — спросил Миллер.

— Я еще не закончил здесь, — ответил Рейд. — Зайдите ко мне завтра утром. Я сделаю для вас копии. Только позвоните заранее, чтобы убедиться, что они готовы, ладно? К сожалению, это все, чем я могу вам помочь.

— А вырезка из газеты? — спросил Рос.

— Ее вы можете забрать. У меня есть фотокопия. Но обязательно верните утром.

Миллер поблагодарил его, и они направились к выходу.

— И еще одно, — вспомнил Рейд.

Миллер обернулся.

— Если у нее с кем-то был секс…

— Был, — ответил Миллер. — Коронер подтвердил вашу догадку.

— Значит, у нее был секс… Но я не могу найти никаких следов семени в постели, — Рейд понимающе улыбнулся. — Это, конечно, ни о чем не говорит, но…

— Говорит, — возразил Миллер. — В отчете коронера также говорится, что после секса она принимала душ, что объясняет, почему мы не нашли лобковых волос.

— Значит, существует вероятность, что она была в чужом доме.

— Или в гостинице, — предположил Миллер. — Но, как вы говорите, мы не можем ни доказать, ни опровергнуть эту догадку.

— Тогда пока, ребята, — сказал Рейд.

Миллер немного постоял в кухне, которая всего лишь тремя днями ранее видела, как Кэтрин Шеридан готовит обед, возможно, отпивает из бокала шардоне, слушает радио.

Потом кто-то пришел ее навестить. Кто-то, кто ранее совершал это трижды.

Восемь месяцев. Четыре трупа.

— Извините, — сказал Миллер. — Я забыл спросить: диск, который играл… На нем были отпечатки?

— Только ее, — ответил Рейд. — Извините.

Миллер вздохнул, поблагодарил и последовал за Росом.

* * *

Некоторое время назад мы с Кэтрин ездили в один бедняцкий район. Мы проехали по шоссе Джона Хэнсона, которое проходит между Лэндовер-хиллз и Гленарден. Мы ездили на поиски человека по имени Дэррил Кинг, молодого чернокожего героинового наркомана, у которого была дочь Хлои. Мы не нашли Дэррила, но встретили мать Хлои, Наташу Джойс. Хлои была с ней. Милая девочка, ей тогда было четыре-пять лет. Она напомнила мне о других детях, других временах. В основном говорила Кэтрин. Я приглядывал за машиной и за дорогой, жевал жвачку и мечтал о сигарете. Наташа Джойс не знала, где Дэррил Кинг. Я видел страх в ее глазах. Я хотел, чтобы она не боялась, но не мог ничего сказать. Я дал ей двадцать баксов.

— Для дочери, — пояснил я. — Купи ей что-нибудь.

Помнится, это все, что я сказал тогда.

Мы ушли ни с чем. Я знал, что этот Дэррил Кинг уже не мог контролировать себя, что он стал тем, кем больше всего боялся стать.

Когда мы уезжали, я вспомнил об отце — о том выражении его лица, которое появлялось все чаще, пока не осталось навсегда. Оно говорило, что все хорошее скоротечно и недолговечно. Он был уверен, что за углом всегда ждет что-то плохое.

Я подумал о Наташе Джойс, которая выглядела старше своих лет. Слишком многое прожито слишком быстро. И прожито несладко. Я вспомнил четыре благородные истины буддизма: удел всех существ — страдание, желание жить является причиной повторяющегося существования, только уничтожение желания может даровать освобождение, путь ухода лежит через отказ от эгоизма. Я подумал о том, каким же тупым я стал. Как в старой шутке: «Я знал парня, который был настолько туп, что его уволили с работы, которой у него никогда не было».

Я думал об этом, пока мы возвращались в Вашингтон. Мы доехали до границы китайского квартала, где у меня была квартирка на углу Нью-Джерси-авеню и Кью-стрит. Кэтрин высадила меня в паре кварталов от нее. Привычка, которая выработалась у нас за несколько предыдущих месяцев. Она не попрощалась. Я тоже. Я поднял руку и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Я пошел домой, а она уехала.

До смерти Кэтрин Шеридан оставалось немного времени, но мы оба знали, что это неизбежно.

Задолго до того, как я познакомился с Кэтрин Шеридан, даже до того, как я стал Джоном Роби, была одна история.

Частично она была о моем отце.

Все знали его как Большого Джо. Плотника Большого Джо. Поэтому я стал Маленьким Джо, хотя мое имя звучало совсем не так. Я оставался Маленьким Джо до самой смерти отца. Потом все тихо и незаметно исчезли, и я стал самим собой.

— В центре дерева находится сердцевина, — говорил он мне, — основа, хребет, скелет. — Он взял кусок древесины, повертел его в руках, показал мне поперечный разрез, годовые кольца и то, как древесина светлеет к краям. — Заболонь — это плоть. Плоть слаба, склонна поддаваться прихотям времени и природы. — Он улыбнулся, отложил кусок дерева и повернулся к верстаку. — Если хочешь создать что-нибудь долговечное, делай из сердцевины.

Иногда я наблюдал, как дерево вращается на станке или лежит неподвижно, пока резец или фреза терзают его плоть. Дерево было живое. Оно было неподвижно и молчаливо, тем не менее оно жило. Мой отец работал с деревом так, словно помогал ему стать тем, чем оно всегда хотело быть. У каждого дерева были свои мечты. Белый кедр мечтал о кровельной дранке, лодках, каноэ и шкафах. Мечты тополя были сумбурны. Возможно, он мечтал о столбиках, поддерживающих крышу веранды, и креслах-качалках. Гикори[101] был крепким, жестким деревом, и его мысли вращались вокруг половиц и полок. Нисса была мягким растением, помнящим счастливые дни, когда оно было убрано в пышную листву, и теперь легко поддавалась опытному долоту. Черный каштан был плотным, его было сложно понять. Я верил, что ему импонируют трости и шкатулки.

— Твоя мать больше не будет такой, как раньше, — сказал отец.

Я чувствовал запах масла, лака, клея, которыми были испачканы его руки. Он улыбнулся.

— Вот это я объяснить тебе не смогу, — добавил он, — потому что сам не понимаю… Твоя мать скоро умрет, — прошептал он.

Он прижал ладонь к моей щеке, и я почувствовал запах древесного сока, лака, янтаря, даже аромат сердцевины и ее плотность. Я почувствовал само дерево, изнемогающее под весом плодов, поворачивающее листву навстречу солнцу.

Я верил, что могу. Хотел верить, что могу.

Ребенок с воображением…

Только позже, много лет спустя, я понял опасность воображения, но к тому времени было уже слишком поздно.

— Она покинет нас, — прошептал отец, закрыл глаза и глубоко задышал. — И тогда останемся только ты и я, парень. Только ты и я.

Мне кажется это ироничным, весьма ироничным.

Последние несколько дней я смотрел новости. Прямо здесь, в Вашингтоне, недалеко, буквально в шаге от Белого дома. Зная результаты выборов, я понимаю, к чему все идет.

Кэтрин мертва, а я знаю, что бы она подумала, что бы сказала.

— Это была моя жизнь. Такой я ее запомню.

Она бы посмотрела на меня, сквозь меня так, как только она умеет, и сказала:

— То, как все это организовано, весь мир, понимаешь? То, как организован мир, — СМИ, пропаганда, тип мышления, который они формируют с помощью телевидения, фильмов, рекламы и прочего, — все направлено на то, чтобы ты поверил, что ты ничто. Я ни разу не встречала взрослого человека, верящего в счастье. Счастье — удел детей. Ты только в восьмом классе, а жизнь уже потрепала тебя так, что начинаешь гадать: а в чем смысл? Это мы проходили. Я видела вещи, которые врагу не пожелаешь увидеть. Это была прекрасная история, рассказанная об ужасных вещах, — такая же американская, как напалм.