Россия между дикостью и произволом. Заметки русского писателя - Горький Максим - Страница 15

– Не в свои сани – не садись!

А некоторые из них злорадничают:

– Знай сверчок свой шесток!

Жили Иванычи этим порядком, жили и дожили наконец до того, что все точки над «i» поставили, все до одной! И делать Иванычам больше нечего!

А тут и Обстоятельства видят, что всё это – ни к чему, и повелели опубликовать во всей стране строжайший закон:

«Отныне точки над «i» ставить повсеместно запрещается, и никаких точек, исключая цензурные, в обращении обывателей не должно существовать. Виновные в нарушении сего подвергаются наказанию, предусмотренному самыми жестокими статьями Уголовного уложения».

Ошалели Иванычи! Что делать?

Ничему другому они не обучены, только одно могли, да и то запрещено!

И вот, собираясь тайно, по двое, в тёмных уголках, они рассуждают шепотком, как пошехонцы в анекдоте:

– Иваныч! А что – ежели, не дай бог, сохрани господи?

– Ну, – что?

– Я не то, что – тово, а всё-таки?..

– Пускай бог знает что, и то – ни за что! А не то что! А ты говоришь – во что!

– Да разве я что! Я – ничего!

И больше никаких слов не могут сказать!

Лежит смиренно упрямый человек Ванька под поветью, наработался, навозился – отдыхает. Прибежал к нему боярин, орёт:

– Ванька, вставай!

– А для чё?

– Айда Москву спасать!

– А чего она?

– Поляк обижает!

– Ишь, пострел…

Пошёл Ванька, спасает, а бес Болотников кричит ему:

– Дурова голова, чего ты на бояр даром силу тратишь, подумай!

– Я думать не привычен, за меня святые отцы-монахи больно хорошо думают, – сказал Ванька.

Спас Москву, пришёл домой, глядит – повети нет.

Вздохнул:

– Эки воры!

Лёг на правый бок для хороших снов, пролежал двести лет, вдруг – бурмистр бежит:

– Ванька, вставай!

– Чего оно?

– Айда Россию спасать!

– А кто её?

– Бонапарат о двенадцати языках!

– Ишь его как… анафема!

Пошёл, спасает, а бес Бонапарат нашёптывает ему:

– Чего ты, Ваня, на господ стараешься, пора бы те, Ванюшка, из крепостной неволи выйти!

– Сами выпустят, – сказал Ванька.

Спас Россию, воротился домой, глядит – на избе крыши нет.

Вздохнул:

– Эки псы, всё грабят!

Пошёл к барину, спрашивает:

– А что, за спасение России ничего не будет мне?

А барин его спрашивает:

– Хошь – выпорю?

– Нет, не надо! Спасибо.

Ещё сто лет поработал да проспал; сны видел хорошие, а жрать нечего. Есть деньги – пьёт, нет денег – думает:

«Эхма, хорошо бы выпить!..»

Прибежал стражник, орёт:

– Ванька, вставай!

– Ещё чего?

– Айда Европу спасать!

– Чего она?

– Немец обижает!

– И что они беспокоятся, тот да этот? Жили бы…

Пошёл, начал спасать – тут ему немец ногу оторвал. Воротился Ванька на одной ноге, глядь – избы нет, ребятишки с голоду подохли, на жене сосед воду возит.

– Ну и дела-а! – удивился Ванька, поднял руку, затылок почесать, а головы-то у него и нету!

Жила-была баба, скажем – Матрёна, работала на чужого дядю, скажем – на Никиту, с родственниками его и со множеством разной челяди.

Плохо было бабе, дядя Никита никакого внимания на неё не обращал, хотя пред соседями хвастался:

– Меня моя Матрёна любит, – чего хочу, то с ней и делаю! Примерное животное, покорное, как лошадь…

А пьяная, нахальная челядь Никитина ежечасно обижает Матрёну, то – обокрадёт её, то – изобьёт, а то просто, от нечего делать – надругается над ней, но между собою тоже говорит:

– Ну и бабочка Матрёна наша! Такая, что, иной раз, даже жалко её!

Но, жалея на словах, на деле всё-таки продолжали истязать и грабить.

Кроме сих, вредных, окружали Матрёну многие, бесполезные, сочувствуя долготерпению Матрёнину; глядят на неё со стороны и умиляются:

– Многострадальная ты наша, убогая!

Некоторые же, в полном восхищении, восклицали:

– Тебя, – говорят, – даже аршином измерить невозможно, до чего ты велика! И умом, – говорят, – не понять тебя, в тебя, – говорят, – только верить можно!

А Матрёна, как медведица, ломит всякую работу изо дня в день, из века в век, и всё – без толку: сколько ни сработает – дядина челядь всё отберёт. Пьянство вокруг, бабы, разврат и всякая пакость, – дышать невозможно!

Так и жила она, работает да спит, а в свободные минуты сокрушается про себя:

«Господи! Все-то меня любят, все меня жалеют, а настоящего мужчины – нету! Кабы пришёл какой-нибудь настоящий, да взял бы меня в крепкие руки, да полюбил бы меня, бабу, во всю силу, – эдаких бы детей родила я ему, господи!»

Плачет, а больше ничего не может!

Подсыпался к ней кузнец, да не нравился он Матрёне, человек вида ненадёжного, копчёный весь какой-то, характера дерзкого и говорит непонятно, – как будто даже хвастает:

– Только, – говорит, – в идейном единении со мной сможете вы, Матрёша, перейти на следующую стадию культуры…

А она ему:

– Ну, что ты, батюшка, куда ты! Я даже и слов твоих не разумею, к тому же я велика и обильна, а тебя еле видать!

Так и жила. Все её жалеют, и сама себя она жалеет, а толку от этого никакого нет.

И вдруг – герой пришёл. Пришёл, прогнал дядю Никиту с челядью и объявляет Матрёне:

– Отныне ты вполне свободна, а я твой спаситель, вроде Георгия Победоносца со старой копейки!

Глядит Матрёна – и впрямь свободна она! Конечно – обрадовалась.

Однако и кузнец заявляет:

– И я – спаситель!

«Это он из ревности», – сообразила Матрёна, а вслух и говорит:

– Конешно, и ты, батюшко!

И зажили они, трое, при весёлых удовольствиях, каждый день – то свадьба, то похороны, каждый день ура кричат. Дядин челядинец Мокей республиканцем себя почувствовал – ура! Ялуторовск с Нарымом объявили себя Соединёнными Штатами, тоже – ура!

Месяца два жили душа в душу, просто утопали в радости, как мухи в ковше кваса, но вдруг, – на Святой Руси всё делается вдруг! – вдруг – заскучал герой!

Сидит против Матрёны и спрашивает:

– Тебя кто освободил? я?

– Ну, конечно, ты, миленькой!

– То-то!

– А я? – говорит кузнец.

– И ты…

Через некоторое время герой опять пытает:

– Кто тебя освободил – я али нет?

– Господи, – говорит Матрёна, – да ты же, ты самый!

– Ну, помни же!

– А я? – спрашивает кузнец.

– Ну, и ты… Оба вы…

– Оба? – говорит герой, разглаживая усы. – Хм… н-не знаю…

Да и начал ежечасно допрашивать Матрёну:

– Спас я тебя, дурёху, али – нет?

И всё строже:

– Я – твой спаситель али кто?

Видит Матрёна – кузнец, нахмурясь, в сторонку отошёл, своим делом занимается, воры – воруют, купцы – торгуют, всё идёт по-старому, как в дядины времена, а герой – измывается, допрашивает ежедень:

– Я тебе – кто?

Да в ухо её, да за косы!

Целует его Матрёна, ублажает, ласковые речи говорит ему:

– Милая ты моя Гарибальди итальянская, Кромвель ты мой аглицкий, Бонапарт французский!

А сама, по ночам, плачет тихонько:

– Господи, господи! Я думала – и в сам-деле что-нибудь будет, а оно вот что вышло!..

Позвольте напомнить, что это – сказка.

В славном городе Мямлине жил-был человечек Микешка, жил не умеючи, в грязи, в нищете и захудании; вокруг него мерзостей потоки текут, измывается над ним всякая нечистая сила, а он, бездельник, находясь в состоянии упрямой нерешительности, не чешется, не моется, диким волосом обрастает и жалуется ко господу:

– Господи, господи! И до чего же я скверно живу, до чего грязно! Даже свиньи – и те надо мной смеются. Забыл ты меня, господи!

Нажалуется, наплачется досыта, ляжет спать и – мечтает:

«Хоть бы нечистая сила маленькую какую-нибудь реформишку дала мне смиренства и убожества моего ради! Помыться бы мне, почиститься…»

А нечистая сила ещё больше издевается над ним, исполнение всех естественных законов отложила впредь до прихода «лучших времён» и ежедневно действует по Микешке краткими циркулярами в таком роде: