Комната Наоми (ЛП) - Эйклифф Джонатан - Страница 24

Мы некоторое время препирались, но это не имело смысла, Льюис слишком переполошился. В конце концов я согласился рассмотреть его идею с экзорцизмом. Сказал, что поговорю с местным викарием, преподобным Бингли, и узнаю его мнение о подобном средневековье. В частном порядке я сомневался, что он одобрит подобные процедуры. Это не в его стиле.

Он был очень современным викарием, скорее проводил межконфессиональную службу или сбор средств для «Амнистии», чем стоял с колокольчиком, книгой и свечой в парадной комнате нервного прихожанина.

Я хотел изгнать своих призраков по-своему. Я хотел разыскать их, узнать о них все, что мог, выяснить, как и почему они встретили свой конец. Особенно Лиддли. Я хотел узнать, где его похоронили, хотел посетить могилу, убедиться, что он действительно обратился в прах.

— Я зашел в тупик, — признался я. — Я более или менее знаю, когда Лиддли убил свою жену и дочерей, но не знаю, как и почему. Он прожил после этого долгое время, так что у него имелось достаточно возможностей для раскаяния, достаточно времени, чтобы оставить запись в дневнике или поговорить с другом. Но у меня нет никаких зацепок, ничего, на что можно было бы опереться.

Льюис ничего не сказал. Мы ели наши пудинги в тишине. Ресторан опустел. Тени двигались по бледно-зеленым стенам, по картинам королей и королев на тонированном стекле. Официант многозначительно посмотрел на нас.

— Что случилось после его смерти? — спросил Льюис.

— Случилось?

— С домом. С его имуществом. Некому ведь было наследовать, по крайней мере, напрямую. Детей не осталось. Ему тогда было — сколько? — шестьдесят пять, шестьдесят шесть лет. Его родители, должно быть, умерли. Осталось завещание?

Я кивнул. Мне удалось его обнаружить в библиотеке индексов Британского общества записей и видел копию в Главном реестре семейного отдела в Сомерсет-Хаус.

— Я так и не смог ничего узнать о его родителях. Похоже, здесь есть какая-то загадка: в Лондоне не зарегистрировано ни одного торговца шелком с таким именем за те годы, когда они должны были там жить. Но к моменту смерти Лиддли они наверняка уже умерли.

— Он оставил все замужней сестре, Беатрис Рэнсом. Она жила в Брайтоне, унаследовала довольно много от своих родителей, и ее муж тоже был хорошо обеспечен. Дом оказался ей не нужен, и она продала его вместе с обстановкой человеку по фамилии Ле Стрендж. Он как раз получил должность профессора греческого языка при университете Амброзиана. До этого он занимал должность одного из первых преподавателей в новом Даремском университете. Он и его жена обустроили сад и разбили его так, как он есть сейчас.

— А Беатрис? Она ничего не сохранила? Даже не взяла ничего на память?

Я покачал головой.

— Они с братом не общались более двадцати лет. Если я правильно понимаю, подозрения относительно Сары и детей сильно испортили ее мнение о Джоне. Она бы не взяла ничего, принадлежащего ему, я в этом уверен. Даже если бы она это сделала, не думаю, что это так легко отследить.

— Это все, значит? Больше ничего?

Я крепко задумался.

— Была одна вещь, — произнес я. — Он оставил свои медицинские книги и бумаги своему старому колледжу, Даунингу.

— Конечно, именно их мы и нашли на чердаке.

— Да, — сказал я, — возможно, вы правы. Но я не до конца уверен. Там сохранилось не так уж много. Лиддли был весьма начитанным человеком, в его распоряжении имелись деньги. В годы между спадом его практики и смертью он участвовал в нескольких медицинских спорах. Похоже старая репутация гомеопата ему претила. Гомеопаты процветали, а обычные врачи наносили ответный удар. Лиддли присоединился к ним. Он писал письма в прессу и опубликовал несколько памфлетов. Он даже выступил против лорда Гросвенора, после того как тот защищал гомеопатов в Палате общин.

— В завещании говорилось о «библиотеке». То, что мы нашли на чердаке, не подходит под это определение. Моя собственная библиотека в десять раз больше, по крайней мере. Думаю, стоит проверить. Возможно, что-то есть в библиотеке колледжа в Даунинге.

— Очень хорошо, — сказал Льюис. — Если вы что-нибудь найдете, дайте мне знать. Но поговорите с этим вашим викарием о других делах. Возможно времени совсем не осталось.

Глава 18

Остаток дня я пробыл на Португал-стрит, в отделе переписи населения Управления государственных документов. Поскольку я уже был там раньше, выполняя предварительную работу, смог провести более двух часов, просматривая записи переписи населения Кембриджа с 1841 по 1871 год. Переписи за предыдущие десятилетия были малополезны, так как не содержали подробной информации об именах и семьях. Я нашел то, что хотел, в записях за 1841 и 1851 годы.

От Холборна до Бетнал-Грин всего пять остановок на метро, а оттуда пешком можно дойти до Спиталфилда. Когда отдел переписи закрылся, я нашел место, где можно перекусить — пиццерию или блинную, забыл, что именно. Пока я отправлял еду в рот ложкой, мои мысли постоянно возвращались к тому короткому путешествию. Я чувствовал потребность увидеть место, где нашли Наоми, как будто что-то тянуло меня к месту ее гибели. Выйдя из ресторана, мои ноги, словно сами собой, привели меня к станции метро «Холборн». Двери открылись на станции Бетнал-Грин. Какое-то время я сидел, уставившись на название на стене. Затем, как только двери начали закрываться, выскочил через них на платформу.

Вокруг рынка Спиталфилд было безлюдно. На этом рынке торговали овощами и фруктами, а напротив него располагался небольшой цветочный рынок. Рано утром, с четырех тридцати до десяти часов, Спиталфилд напоминал оживленный улей, но, когда грузовики и погрузчики уезжают, на весь район опускается тишина.

Переулок я нашел без труда. Короткий, вонючий переулок между старыми домами, прогорклый от запаха гниющих овощей. У ветхих дверей стояли мусорные баки и пластиковые пакеты. Среди мусора бесшумно передвигалась кошка, время от времени принюхиваясь к остаткам еды. Одну стену покрывали граффити — слова любви и тревоги на иностранном языке. Я прошептал ее имя.

— Наоми. Наоми. — Ночной воздух дрожал. Я ничего не мог разглядеть. — Наоми, — повторил я снова.

Позади меня кто-то засмеялся. Детский смех, быстрый и звонкий. Я повернулся. Ничего, кроме теней. Потом я увидел кошку. Она стояла посреди переулка, спиной ко мне. Ее шерсть свалялась, спина выгнулась дугой, и она тихо шипела на что-то в темноте.

Я пошел в том направлении. Тень шевельнулась.

— Наоми? — тихо спросил я. — Это ты?

Кошка шипела, отступая от того, что она могла видеть или чувствовать. Еще один смешок. Затем звук бегущих маленьких ножек. Кошка повернулась и бросилась бежать, исчезая за стеной. Тени. Затем ужасная тишина.

Я ждал больше часа, но больше ничего не происходило. Тени оставались неподвижными, не было слышно ни смеха, ни звука шагов. Наконец, я повернулся и направился обратно к станции на Ливерпуль-стрит, задаваясь вопросом, зачем вообще сюда пришел.

Я вернулся в Кембридж последним поездом. Сидел один с портфелем на коленях, как дон, вернувшийся после тяжелого рабочего дня в Британской библиотеке. Я так часто делал это в прошлом, что сегодняшнее возвращение домой казалось почти рутинным. Но записи в моем портфеле далеко не обычны, а мысли, которые вихрем проносились в моем мозгу, были совсем не обыденными. Были моменты, когда я почти плакал, но глядя в окно, позволял темноте и огням маленьких станций прятать мои слезы.

Я решил пройтись пешком от станции до города. Это не очень далеко, и мне хотелось побыть одному, обдумать все. Мои исследования подходили к концу, и все же так много оставалось неясным, так много кусочков не складывалось в головоломку.

Я прошел по Хиллз-роуд и продолжил путь до Сент-Эндрюс-стрит. По вечерам в Кембридже становится неестественно тихо. Университет ютится за своими высокими стенами, пьет, обедает, впадает в академический ступор. Город обходится горсткой ресторанов и пабов. Улицы пусты. Шаги разносятся на большое расстояние, отдаваясь эхом. У прошлого есть свой момент, оно приходит в настоящее, нет никаких барьеров и стен.