Царь мышей - Абаринова-Кожухова Елизавета - Страница 114

— За дядей Колей, — предложил Дубов. Но поскольку кристалл на это никак не отозвался, то Василий уточнил: — За инспектором Лиственницыным.

Наталья Николаевна тут же уступила место Лиственнницыну — несмотря на поздний час, он находился в своем служебном кабинете, причем не один: напротив инспектора ерзал на стуле поэт Щербина, облик которого свидетельствовал, что вещий сон Серапионыча относительно его дальнейшей участи сбылся, что называется, на все сто процентов.

— Как вы думаете, о чем они речь ведут? — поинтересовался доктор. — Или здесь только изображение, а звука нет?

— Пожалуйста, включите звук, — вежливо обратился к кристаллу Василий. И тут же откуда-то из глубин кристалла раздался не очень внятный, но вполне различимый голос Лиственницына:

— Говорили же вам умные люди, что пьянство, да еще в сочетании с азартными играми, до добра не доведет! И вот, пожалуйста, чем это кончилось. — Инспектор пододвинул к себе протокол и с выражением зачитал: — "Едя на пригородном поезде Кислоярск — Островоград, гражданин Щербина, будучи в средней степени алкогольного опьянения, произвел дергание тормозного устройства, в дальнейшем именуемого стоп-краном, что вызвало спонтанное остановление поезда и упадок части пассажиров на пол. На предварительном допросе гражданин Щербина мотивировал свои хулиганские действия нижеследующе: «Прямо под стоп-краном была размещена реклама игорного дома „Черная шавка“ с надписью: „Дерни удачу за хвост — выиграй Джек-Пот“. Приняв стоп-кран за хвост удачи, я дернул за него, но вместо Джека-Пота получил привод в милицию». — Инспектор отложил протокол в сторону и устало глянул на Щербину: — Теперь я должен вас оштрафовать, а что толку? Вы ведь все равно не заплатите, потому что нечем.

— Нет-нет, я заплачу, — залопотал Щербина. — Вот продам партию рейтузов… Кстати, Николай Палыч, вам не нужны рейтузы?

— Нет, спасибо, — решительно отказался инспектор. — Да что толку, если вы их даже и продадите. Все равно ведь выручку пропьете, или в Бинго проиграете!

— Ну почему сразу проиграете? — оживился Щербина. — Должен же я хоть раз выиграть!..

— А кстати, это не ваши стихи? — перебил Лиственницын и с выражением зачитал по памяти:

— Вот до чего людей водка доводит, — вздохнула Чаликова.

— Если бы только водка, — возразил Дубов. — Тут и еще многое другое. Я ведь давно знаком со Щербиной и многое мог бы порассказать…

— Все это, конечно, очень занятно, — перебил Серапионыч, — но что будет, если такой кристалл попадет в руки преступников? Мое мнение — его нужно куда-нибудь подальше запрятать. А еще лучше — отдать Чумичке.

— Так и сделаем, — легко согласился Дубов. Надя молча кивнула. — Кстати, давайте посмотрим, что происходит в том мире.

— А это возможно? — засомневалась Надя.

— Заодно и проверим, — чуть улыбнулся Василий.

Изображение на большой грани замутилось, потом пошло черными и белыми полосами. Еще через двадцать — двадцать пять секунд полосы стали постепенно бледнеть и сделались почти прозрачными, а потом грань отразила полутемные стогны Царь-Города. Насколько можно было понять, грабежи и бесчинства уже прекратились, а по улицам патрулировали смешанные отряды из стрельцов и людей в обычных кафтанах — что-то вроде народного ополчения или старого доброго ДНД.

— Ну, слава Богу, что еще так, — с облегчением вздохнула Чаликова. — Хоть какой-то порядок. Интересно, кто там теперь у власти?

И хотя Надя сказала это, обращаясь как бы и ко всем, и ни к кому, кристалл тут же «вывел на экран» некое маловыразительное помещение, где за столом восседали несколько человек, среди коих Дубов и его друзья тут же узнали Путяту.

— Ч-что это значит? — дрожащим голосом проговорила Чаликова. — Его же съели?..

— Ну, насколько я понял, господин Херклафф не только людоед, но и колдун, — дельно заметил Серапионыч. — Сначала съел, а потом, так сказать, восстановил съеденное.

Василий вглядывался в грань кристалла, но сходу удалось определить только двоих — Рыжего и Патриарха Евлогия. Главный водопроводчик сидел с каменным выражением лица и, казалось, был погружен в глубокие думы, а Патриарх поглядывал на Путяту с какой-то, как показалось Дубову, боязливой неприязнью.

Рядом с царем примостился неприметный с виду господин, на которого Василий даже не обратил бы особого внимания, если бы не узнал в нем того человека, что суетился на похоронах отца Александра и про которого Чумичка говорил, что он — из той же шайки, глава которой покоился под развалинами Храма на Сорочьей улице.

И лишь про пятого за столом Дубов мог с уверенностью сказать, что видит его впервые. Это был человек средних лет с умными выразительными глазами и слегка восточными чертами лица. Одет он был так, словно угодил на царское совещание откуда-то из ночлежки или даже острога — на нем было рваное нищенское рубище, прикрытое роскошной шубой, явно у кого-то одолженной. Но несмотря на все это, остальные смотрели на странного оборванца с уважением и даже немного заискивающе.

Речь шла о предметах скорее нравственного свойства.

— Почему дела у нас в стране идут через пень-колоду? — задавался вопросом Путята. И сам же отвечал: — Потому что мало внимания уделяем воспитанию наших подданных, мало приобщаем их к высокому искусству… Господин Рыжий!

— А? Что? — вздрогнул Рыжий, оторвавшись от своих раздумий.

— Вы, кажется, последним из нас видели князя Святославского, — продолжал царь. — Знаете, где он теперь? Мне он нужен.

— Боюсь, Государь, что теперь от Святославского много пользы не будет, — все еще думая о чем-то своем, сказал Рыжий. — Его надо брать утром, когда он опохмелится, но не успеет загулять по новой…

— Ну хорошо, утром так утром, — согласился Путята. — Глеб Святославович, вы уж проследите, чтобы князь с утра не запил. А то знаю я его!

— Проследим, Государь, не изволь беспокоиться, — откликнулся «неприметный господин». — Разрешите полюбопытствовать, на что он вам так срочно понадобился?

— Ну, я ж говорил, наша главная задача — приобщить народ к искусству. Как вы думаете, ежели бы люди были бы приобщены к полету Высокого Духа, то они учинили бы сегодняшние бесчинства?

— Еще как учинили бы! — ляпнул Рыжий.

— А вот и ошибаетесь! — с азартом подхватил Путята. — Все беды от того, что нашим славным скоморохам негде давать представления. Великий Софокл на базарной площади — это ж курам на смех. А для этого нужен такой дом, про который бы сказали — вот он, истинный Храм Высоких Искусств!

— Чтобы такой выстроить, Государь, много средств нужно, — подал голос незнакомец в шубе не по размеру. — А злата, как я понимаю, в царской казне совсем не густо.

— Истину глаголешь, боярин Ходорковский, — закивал царь. — Посему до той поры, покамест не построим, будем давать представления в храме Ампилия Блаженного. А заодно переселим туда и князя Святославского со всем его Потешным приказом.

— Что ты вещаешь, подлый нечестивец! — вскочил Евлогий. — Не позволю Храм Божий сквернить!

— А кто тебя спрашивает, Ваше Высокопреосвященство, — пренебрежительно бросил Путята. — Впрочем, если хочешь, то переезжай со своими попами в Потешный приказ. А в Ампилии завтра же начнем готовить новую постановку.

— Государь, а удобно ли играть в Храме этого… как его, Софрокола? — осторожно спросил Глеб Святославович.

— А кто вам сказал, что начинать будем с Софокла? — весело пожал плечами царь. — Для почину попрошу князя Святославского поставить галльскую комедь «Шлюшка Маруся и ее полюбовнички». А заодно и сам в ней сыграю.

— Кого? — изумился боярин Ходорковский.

— Марусю, вестимо! — радостно сообщил Путята.

Евлогий со всех сил грохнул по полу посохом:

— Будь ты проклят Богом и людьми, гнусный самозванец! Отряхаю прах с ног моих и покидаю сие нечестивое сборище. А завтра всем скажу, кто ты есть на самом деле!