Тайна Ольги Чеховой - Воронель Нина Абрамовна - Страница 64

Зато сбылась мечта Оленьки: вечером во МХАТе будет представлен пятисотый спектакль «Вишневого сада», и у нее есть билет в первый ряд. Непонятно, будет ли охранник, должен ведь быть — по протоколу. Но это не ее забота.

Поскольку кремовый костюмчик от Шанель у нее не забрали, она решила, что может опять в него нарядиться; насколько она помнила, в России в театр одевались как на званый обед. И не ошиблась: все сидевшие вокруг нее женщины выглядели роскошно и благоухали духами, в большинстве «Красной Москвой». Кресло, соседнее с Оленькиным, было свободно до последней минуты, и она заподозрила, что оно предназначено для ее охранника. И точно, в последний момент перед подъемом занавеса в рядом оказался не кто иной, как сам Абакумов — это был сюрприз!

Как известно, в пьесе «Вишневый сад» четыре действия, а значит, три антракта, так что у Абакумова была возможность подробно обсудить с Оленькой условия ее благополучного возвращения в Берлин вне поля подслушивающих устройств.

Ей поручалось выяснить, куда Геринг спрятал произведения искусства своей невероятной коллекции. Ольга сказала, что подумает, но думать, по сути, было не о чем: чтобы уехать из Москвы она готова была принять любое предложение, а это предложение было не из самых плохих.

Тем временем подходил к концу последний акт пьесы Чехова, и по окончании спектакля актеры, держась за руки, цепочкой вышли на просцениум.

Оленька не раз играла первые роли и знала, что во время спектакля актеры не различают лиц публики, но, появляясь на просцениуме в прощальном проходе, начинают видеть сидящих в первых рядах. И Оленька приготовилась к тому, что Ольга ее узнает. Это был волнующий момент: она верила, что ее связь с любимой тезкой никогда не прерывалась.

Главным условием ее посещения спектакля был запрет на личные контакты с актерами, но никто не мог воспретить ей вызвать на себя внимание Ольги. Она знала магнетическую силу своего взгляда и сосредоточила в нем всю свою волю. Подчиняясь ее воле, Ольга перевела свой взгляд на Оленьку, и лицо ее дрогнуло.

Не отрывая взгляд от Оленькиного лица, она вырвала кисти рук из ладоней своих соседей и двинулась вдоль занавеса мелкими шажками, скользя спиной по его складкам, пока не добралась до какой-то известной ей точки. Там Ольга чуть-чуть повела плечом, занавес слегка сдвинулся, она с удивительной ловкостью протиснулась за его край и внезапно скрылась из вида.

Абакумов тоже следил за маневрами знаменитой актрисы.

— Куда она делась? — удивился он.

— Это точка, где занавес раздвигается, — любезно объяснила Оленька, портить отношения со всемогущим начальником СМЕРШа не входило в ее планы. — Она проскользнула за занавес.

— Зачем?

— Чтобы упасть в обморок не на глазах публики, — догадалась Оленька и взмолилась: — Виктор Семенович, миленький, позвольте мне хоть на минутку заглянуть за кулисы! Ведь я не видела тетю двадцать лет, а она мне заменила мать! Вы можете пойти вместе со мной и не дадите мне совершить какую-нибудь глупость.

Глаза Оленьки были полны слез, и Абакумов сдался:

— Ладно, но всего на минутку.

И, подхватив Оленьку под руку, поднялся по лесенке на сцену. Дежурный капельдинер попытался его остановить, но он сказал ему что-то свистящим шепотом, и тот почтительно отступил, давая им дорогу за кулисы. Оленька была права: Ольга и вправду потеряла сознание, и костюмерша приводила ее в себя. Оленька бросилась к тете и упала на колени перед креслом, в котором та полулежала. Ольга открыла глаза и, не веря тому, что видела, пробежала кончиками пальцев по ее лицу.

— Ты здесь! Ты жива! Ты выглядишь прекрасно! — прошептала актриса и вдруг заметила Абакумова. — Ты что, под стражей?

Начальник СМЕРШа был не лишен чувства юмора:

— Да, Ольга Леонардовна, вашу племянницу охраняет главный охранник нашей страны!

Ольга притянула племянницу к себе и прошептала ей на ухо:

— Он что, за тобой приударяет?

— Во всяком случае делает вид, что да, — ответила Оленька куда-то в ямочку между глазом и ртом.

— Ой, берегись Олька, он опасный человек!

— О чем вы там шепчетесь, тезки? — полюбопытствовал опасный человек.

Первой отозвалась старшая Ольга — она все-таки была главной актрисой в их семье:

— Ты надолго задержишься в Москве? Я тебя еще увижу?

На что опасный человек отозвался так, словно держал ответ наготове:

— Нет, Ольга Константиновна на днях возвращается в Берлин.

Вот это новость! Интересно, он уже и раньше это знал или только минуту назад придумал? И насколько это правда? Ведь тетечку Олю и обмануть не зазорно — она уже не то что из прошлого, а из позапрошлого века! Вот и сейчас она занервничала от слов Абакумова: Оленьке сразу стало ясно, что ее любимая тетечка не раз с ним встречалась. Хотелось бы знать, в какой обстановке, небось, вызывал на допросы?

— Сразу уже в Берлин? А к нам, на Пречистенский, она не заглянет?

Оленька решила остановить поток Ольгиных опасных вопросов и резко сменила тему:

— Дорогая тетечка Ольга, я должна признать, что ты с годами играешь все лучше и лучше. Я плакала весь спектакль.

— Уж так-таки и плакала?

— Я ведь не надеялась тебя когда-нибудь увидеть, тем более на сцене. Это были такие страшные годы!

— Да, это были страшные годы! Но мы остались живы, и ты, и я. Боюсь, впереди нас ждут другие страшные годы.

За занавес хлынула толпа актеров, завершивших прощальные поклоны. Абакумов умело воспользовался этим:

— Мои дорогие Ольги, вам пора прощаться, пока вся труппа не бросилась выяснять, что случилось с их примадонной, — воскликнул он и быстро увел Оленьку за кулисы.

«Похоже было, что он отлично знаком с закулисной географией», — отметила про себя Оленька.

У служебного театрального выхода их поджидала служебная машина абакумовского ведомства, без водителя и заранее припаркованная там, где стоянки запрещены. Абакумов распахнул перед Оленькой дверцу пассажирского сиденья:

— Куда поедем, моя прекрасная пленница? Ведь нужно воспользоваться случаем!

— Каким случаем? — не поняла Оленька.

— Вы не заметили, что нам удалось сбежать из-под надзора преданной Тани!

— А вы ее боитесь?

— И еще как! Она ведь докладывает лично самому Берии!

— Что ж, если это правда, такой случай упускать нельзя. И что вы предлагаете?

— Я, как всякий зануда, повторяю свое ранее отвергнутое вами предложение: не поехать ли нам ко мне? Там я смогу угостить вас тем, что в советских ресторанах не подают.

— Виктор Семенович, я ведь уже сказала вам…

— Стоп, стоп, стоп! Я отлично помню, что вы сказали про заключенного и тюремщика. И потому постарался изменить ситуацию! — Он сел рядом с ней и вынул из бардачка длинный конверт. — С этой минуты вы не заключенная, а я не тюремщик. Я устроил не только билет на спектакль, но и на самолет — на послезавтра. Москва — Познань, первый класс.

— Первый класс — это хорошо. А из Познани в Берлин как, пешком?

— Пока не знаю, но я все устрою, не беспокойся.

Оленька повертела билет в руках:

— А это не подделка?

— А ты загляни в конверт.

А там лежала справка со многими печатями и подписью Берии. Абакумов обнял ее за плечи — рука у него была сильная и уверенная. Оленька вспомнила предупреждение Лёвы и отмахнулась от него: она всегда сама отвечала за свою жизнь и ни в чьих советах не нуждалась. И до сих пор ни разу не просчиталась.

Она не просчиталась и на этот раз. Когда Оленька прилетела в Познань, у трапа самолета ее поджидал вежливый молодой лейтенант:

— Госпожа Ольга Чехова? Я — лейтенант Дмитрий Смуров. Мне поручено отвезти вас в Берлин.

Дорога от самолета до машины была протоптана, но не асфальтирована, и Оленьке было нелегко по ней идти — она по привычке надела в дорогу туфельки на каблуках. Машина, поджидавшая их, оказалась трофейным «Опель-Кадетом», как, впрочем, и почти все немногие машины на стоянке.

Дорога в Берлин выглядела дорогой смерти. Хотя война вроде бы закончилась, но ее следы были всюду, насколько достигал глаз, — искореженные останки танков, обломки грузовиков и легковых машин, разбитые пушки и пулеметы громоздились среди бесконечных развалин. Можно было подумать, что в Германии не осталось ни одного неразрушенного дома. Оленька подняла с пола газету, она давно не видела немецких газет. Но эта оказалась русской, и не сегодняшней, а полугодовой давности. На первой странице была речь советского генерала, произнесенная на границе с Германией.