Политрук - Большаков Валерий Петрович - Страница 4

– Не все такие уж материалистки. – Бернвальд скривила уголок дивного ротика. – И это я со студентами играюсь! Понятно? Надо же как-то развлекаться! Интернет не берется, даже телика нет… А Павлик – он другой. Настоящий, без гнильцы, без этой… гламурной слизи! Ты тоже настоящий, Антошечка, но… Слишком сильный!

– Это ты Мишку Лукашина не видела! – попробовал я отшутиться.

Кристина замотала головой.

– Нет, ты не понял! Миша – силач, он монетки в трубочку сворачивает и подковы гнет, а в тебе, Антошечка, иная сила. Ты можешь людей гнуть – и разгибать!

– И в трубочку скатывать, – проворчал я, чувствуя неловкость.

– Это твой талант, Антоша, – негромко сказала девушка, оставаясь серьезной, – ты станешь или великим человеком, или великим негодяем. Во второе я не верю, но… Понимаешь, мне нужен обычный мужчина, такой как все!

– Как Павлик… – пробормотал я.

– Да! Но… – Кристина нервно помяла ладони. – Мне кажется, я тебя случайно обидела…

– Нет-нет-нет! – слабо улыбнулся я.

– Ну, задела! – нетерпеливо сказала Бернвальд. – Ты можешь подумать, что я подумала… Уф-ф! Да, ты не такой, как все, но это хорошо! Просто… Есть женщины, которые счастливы быть ведомыми, а я ненавижу подчиняться! Хочу быть сверху, – она покраснела, но оправдываться не стала, сказав с вызовом: – Да, и в этом смысле тоже! А с тобой такой номер не пройдет – я всегда была бы снизу…

– Нет, ну, почему же, – плотоядно улыбнулся я, – можно и спереди, спинкой ко мне. На коленках или…

– Антон! – рассердилась Кристя. Но и зарумянилась, а в глазах мало-помалу разгорались опасные темные огонечки.

– Молчу, молчу…

– Вот, сбил меня… – заворчала девушка. Помолчав, покусав губку, она продолжила: – Не знаю, как тебе это объяснить… Конечно, я, как все, хочу счастья, но – маленького, скромного! Счастьица! Дом, муж, двое детей! Ну, там, машина, дача… И все! Вот, ты говорил, Павлик всего может добиться. Нет! Всего добьешься ты, если захочешь! Станешь миллиардером или президентом, или… Да кем угодно! Но вот, поверишь ли, лично мне было бы некомфортно рядом с таким супругом. Как Меланье Трамп! Я думаю, она такая же, как и я. Я с удовольствием прокачусь с мужем в отпуск на море – в Ялту или в Анталью, но не в Монако, чтобы завтракать на личной мегаяхте! Такое не для меня. Рая в шалаше я не хочу, пусть даже с милым, но и терема с дворцом мне даром не надо. Вот! – выдохнула Кристина и, смущаясь своей откровенности, резко сказала: – А, ладно! Забудь!

– Подожди! – я ухватил девушку за руку, и она не воспротивилась. – Давай, я поговорю с Павлом?

– Давай, – обронила Кристя, отворачивая лицо.

А мне вдруг стало жалко эту «стервочку», как звал ее Паша. Пользуясь правами лучшего друга, я обнял девушку за плечи и привлек к себе. Кристина прильнула, шмыгнув носом.

– Просто… – глухо вымолвила она. – Если он так и будет молчать, мы разъедемся – и… и все. А сама я никогда не сделаю тот самый первый шаг. Мучаться буду, злиться на всех…

Бернвальд всхлипнула, и меня резануло жалостью.

– Все будет хорошо, – проговорил я, – вот увидишь!

Кристина подняла на меня влажные глаза, привстала на цыпочки и поцеловала.

– Спасибо!

Тут ополовник застучал по кастрюле, и капитальная тетя Таня трубно оповестила лагерь:

– Завтрака-ать!

– Пошли! – оживился я. – Только держись от меня на пионерской дистанции, а то все наши студиозусы потребуют сатисфакции! Хором!

– Ага, щас! – фыркнула Кристина, решительно беря меня под руку. – Будешь солировать!

Само собой, при виде нашей парочки студенты поскучнели, а Паша уткнулся в тарелку, остервенело ковыряя «Геркулес». Насмешливо поглядывая на ревнивцев, я с аппетитом позавтракал, следом за кашей слопав ломоть хлеба с маслом и сыром, да с чаем. Хорошо пошло!

С отсутствующим видом допив компот, Ломов вяло распорядился:

– Студенчество до обеда занимается исследованиями. Особое внимание – «смертникам». Лушин, Бернвальд, Лукашины, Трошкин – на южный раскоп.

Ссутулившись, Павел убрел в лес, а мы бодро двинулись за ним. Миша с Сашей тащили целую охапку лопат, даже Кристина несла заступ на хрупком плече. Один я шагал «безоружным», но у меня иная задача.

Мы прошли совсем немного, метров двести, от силы, а очутились в настоящих дебрях. Огромные ели в бородах мха, бурелом, густой подлесок – все прелести южной тайги.

Раскоп открылся неожиданно. Я обогнул раскидистое дерево и вот он – глубокая канава, вырытая в глинистой почве. Кристину скроет с головой, даже если молодая особа привстанет на цыпочки.

За накопанным валом открывалась обширная поляна в кругу елей и берез. От поляны веяло давней смертью.

– Дальше я сам, – сказал, ступая на гулкие мостки, переброшенные через раскоп.

Спустившись по рыхлой, комковатой глине на поляну, я замер. Прилило горестное отчаяние.

– Что там? – спросил Миша Лукашин, почему-то шепотом.

Не отвечая, я медленно обошел лужайку и вернулся к раскопу.

– Они все здесь, – еле вытолкнулось из меня.

– Кто? – охнул Сашка.

– Павшие! Они повсюду… Их тут десятки и десятки…

– Ужас какой… – запричитала Бернвальд.

– Мины? – отрывисто спросил Павел. – Снаряды?

– Чисто.

И началась наша скорбная работа – раскопки по войне. Лопаты осторожно разгребали тонкие слои наносов. Кости и черепа мешались с остатками сопревших шинелей и валенок, мятыми касками, обрывками колючей проволоки, полусгнившими планшетами, ржавыми остовами винтовок и ППШ. Тела бойцов лежали вповалку, скошенные из пулемета. Вон он, тот холм, с которого велся огонь. Сволочной немецкий дзот.

– Взялись! – тускло промямлил Ломов.

Стоя на коленях, мы с Тёмой осторожно счищали глину с костяка красноармейца, то и дело поглядывая в сторону оплывшего холма. Они все, кто пал здесь, шли в атаку, шли на смерть – вставая под пули, отрываясь от застуженной земли, родной земли, что прятала то в ложбинке, то за кочкой. А я бы так смог?

– Интересно… – прокряхтел Трошкин, выгибая ноющую спину. – А я бы так смог? Политрук кричит: «За Родину! За Сталина! В атаку!», и я встаю… А встал бы?

– Выбора, считай, нет, – сказал я сухо. – Или ползи назад, в дезертиры и трусы, или поднимайся – и вперед, на врага!

Я прикусил губу – на меня опять нахлынули не столь уж давние воспоминания о «двойнике». Какие только архивы не шерстил, но узнал немного.

Два Антона, два Лушиных. Один погиб семьдесят семь лет тому назад, другой жив-здоров. Мы как квантовая суперпозиция…

Вполне возможно, что я зря себя мучаю и никакой тайны нет, а имеет место совпадение. Пусть редчайший, да хоть единственный в истории человечества случай! Вот только как это понять?

Мотнув головой, словно отгоняя назойливые видения, я продолжил выковыривать, отбирать у земли приметы оборвавшейся жизни – настрел позеленевших гильз, пряжки и пуговицы, звездочки с серпом и молотом, бакелитовые медальоны и – маленькое круглое зеркальце. Наверное, молоденькая санитарочка выронила… Это было самым ужасным, самым тягостным. Я тщательно уводил глаза, боясь поймать отражение. Ладно, там, свое, а если из зеркальной, облупленной мути глянет кукольное личико молоденькой санинструкторши со вздернутым носиком и задорными голубенькими глазками?..

Прокопались до самого обеда, а обернешься – нарыли всего-то пятачок. Но боль в натруженных плечах ощущается весомым контраргументом.

– Перерыв! – объявил Ломов, с приятцей выпрямляя ноги. – Обедать пора.

Сложив орудия труда под приметной сосной, мы неторопливо двинулись обратно к лагерю. Павел замешкался, ну и я с ним на пару. Терпеливо дождавшись, пока командир перестанет изображать бурную деятельность, я сказал:

– Поговорить надо.

– Вечером, – буркнул Ломов.

– Сейчас! – отрезал я.

– Ну? – Паха упорно смотрел в сторону.

– Ты до каких пор будешь голову морочить Кристе? – холодно проговорил я. – Что, ко мне ревнуешь? Давай! Сколько там у нас времени до конца отпуска? Неделя? Отлично! Вот, и покорчи из себя страдальца или Отелло бледнолицего. Валяй! А потом Кристинка уедет, так и не дождавшись от тебя не то, что поступка, а даже слова! И ты больше не увидишь ее. Ни-ко-гда. Понимаешь, дурья твоя башка? Вместо двух счастливых людей по земле станут бродить двое несчастных, ты и она, но лишь по твоей вине! Кристя слишком горда, чтобы подойти первой, а тебе что, трудно побыть мужиком?