Северная столица - Дугин Лев Исидорович - Страница 52

– Значит, государь вспомнил о былых своих обещаниях! – восклицал он. – Значит, государь готов отменить крепостное право!..

И, усадив Пушкина рядом с собой, принялся читать ему записку «Нечто о крепостном состоянии в России». Эту записку он через того же генерала Василь-чикова представит царю.

И на сходках у Никиты Муравьева, в тесном кольце офицеров, он читал теперь, помимо Ноэлей, свою Деревню. И снова слышались восклицания:

– Ну, братец, знаешь…

– Ну и молодец ты, братец!..

Кюхельбекер прибежал к нему домой. Он был возбужден.

– О тебе говорят всюду! Но заговорил о себе:

– Я пишу критику: «Взгляд на текущую словесность». Скажи, скажи, ты согласен, что не все метры присущи нашей поэзии? Ну, а размер, который Ломоносов заимствовал у немцев – со стопами и рифмами? Ну, а подражание древним? Но скажи, скажи: ты, конечно, согласен со мной, что нельзя все это смешивать?

И снова вернулся к Пушкину:

– О тебе все, все говорят!..

Да, в потоке слухов, омывавших Петербург, все громче и громче слышалось имя сына Сергея Львовича и Надежды Осиповны…

Имя Пушкина и милостивый отзыв императора повторялись в салонах, в гвардейских казармах, в Комитете министров у Большой Миллионной, в Государственной канцелярии у Красного моста, в Комиссии составления законов на Литейном, в Главном штате против Зимнего дворца, в сенате на Петровской площади и в здании Коллегии иностранных дел, где он числился переводчиком, чиновником десятого класса…

Благоприятный отзыв Александра о Пушкине дошел и до директора Особенной канцелярии министерства внутренних дел – тайного советника Фон-Фока.

Теперь он был в затруднении. Ему предстояло вызвать Александра Сергеевича Пушкина к себе в канцелярию, для объяснения по доносам и жалобам. После слияния министерства полиции с министерством внутренних дел Особенная канцелярия приняла дела, составленные обер-полицеймейстером Горголи…

Но Фон-Фок был светский человек. Семью Пушкина он знал давно. Благосклонный отзыв императора решал для него вопрос…

И когда чиновник особых поручений, посланный за Пушкиным, вошел с докладом, Фон-Фок осведомился:

– Семья не слишком встревожена?..

Чиновник тонко понял вопрос и желание начальника. По правде говоря, даже он, видавший виды, был ошарашен истерическими выкриками почтенного Сергея Львовича Пушкина, который с непокрытой головой сбежал по лестнице на улицу, где его сына сажали в старые, с облезлой кожей, казенные дрожки.

Поэтому чиновник сказал неопределенно:

– Как обычно-с…

– Хорошо. Вы привезли его?

– Так точно-с…

– Ведите.

И Пушкина, бледного и растерянного, ввели в обширный кабинет директора Особенной канцелярии, с массивным столом, массивным бюро, тяжелыми стульями и большим, в тяжелой раме, портретом императора на стене.

Плотный человек с крупной головой, с решительными чертами лица, твердым подбородком и зачесанными дыбом рыжеватыми волосами, одетый в темно-зеленый вицмундир с обильным золотым шитьем и золотыми гербовыми пуговицами, сидел за столом. По милостивому распоряжению гуманного Александра была упразднена грозная Тайная канцелярия. Но и в Особенной канцелярии с каждым могли сделать все что угодно…

– Садитесь, – любезно сказал Фон-Фок. – Ну вот, милостивый государь, и довелось вам познакомиться с нами… Не совсем приятно, не правда ли, хе-хе…

Но в голосе его не было строгости.

– Как поживает ваш батюшка, почтенный Сергей Львович?..

И он заговорил – о чем? Разумеется, о стихах, вызвавших милостивый отзыв государя. И высказал дельные мысли. Заговорил – и обнаружил весьма обширную образованность.

Молодой человек быстро пришел в себя и обрел другой вид – скованность его исчезла, и на зарумянившемся лице заиграла улыбка.

Проницательные, быстрые глаза Фон-Фока то и дело взглядывали на Пушкина.

– Однако же ваши проказы вот к чему привели. – Он указал на папку, лежавшую на столе перед ним. – Знаю, знаю, – вернулся он к любезному тону. – Сам был молод и знаю пору щекотливой юности, когда малейшее осуждение глянца сапог, фабра усов, статей коня сразу же бросает руку на пистолет… Не так ли, хе-хе… Но мы поставлены на стражу общественного порядка, согласитесь с этим? Следим за внутренней безопасностью, так сказать, наблюдаем за лицами, нарушающими общественное спокойствие… Да, да, есть такие лица! Они заняты зловредными разглашениями, возмутительными воззваниями, вредными сочинениями… Есть, есть такие лица!..

Но Фон-Фок был неприятно поражен неожиданными возражениями молодого человека.

– Однако мы живем не в старые времена? – говорил Пушкин. – Согласитесь, что в наше время за год происходит столько же, сколько раньше – за столетие. И нельзя жить по старинке, – это все понимают, и понятно, умы народов обратились к важной действительности – не так ли?

– Вот как? – Фон-Фок нахмурился, разглядывая молодого поэта.

А Пушкин продолжал рассуждать: в Испании, в Италии, в Германии…

Фон-Фок резко прервал его:

– Все эти буршеншафты и тугенбуды, карбонарии и иллюминаты – это огромный и кошмарный заговор!..

Он понял: молодому человеку нужно сделать строжайшее внушение.

– Разум действий правительства, – сказал он сухим, резким тоном, – не в том, чтобы угождать недовольным… Недовольные всегда есть! И всех, конечно, удовлетворить невозможно… Но я вам советую твердо усвоить: у правительства всегда найдутся спасительные средства обезвредить вралей и шалопаев. – Он постучал коротким пальцем по делу, лежавшему на столе.

Массивные плечи, короткая шея и особо удлиненный мощный подбородок придавали Фон-Фоку внушительный вид.

– Всякое зло, пагубными средствами обнаруживаемое, – продолжал он, – вы понимаете, правительство искоренит в самом начале. Вы меня поняли, молодой человек? Так вот, поберегите себя… – И, вернувшись к любезному тону, добавил:

– И своих родителей… Так как поживает почтеннейший Сергей Львович?

Об этом вызове в Особенную канцелярию Пушкин со смехом, – вернее, стараясь казаться веселым и неустрашимым, – рассказал новому своему другу Федору Толстому-Американцу.

А тот, слушая, смотрел на Пушкина туманным, странным взглядом, будто вглядываясь в него и в себя… Молодого поэта он не уважал. В нем пылкие чувства, но нет сильного характера! Что касается стихов, Толстой-Американец и сам обладал поэтическим даром, например, писал:

Уезжая в Москву, прощаясь, пожимая Пушкину руку, он задумал проделать с ним одну из очередных своих пакостей.

X

Через два месяца, в конце долгой и суровой зимы 1820 года, он в гостях у Колосовых встретился с Катениным.

Он был оживлен, изобретательно проказлив, и Евгения Ивановна с удивлением смотрела на двадцатилетнего молодого человека, уже весьма известного: тот вовсе не взрослел и казался все тем же лицеистом, лишь сменившим курточку на фрак… Ее дочь, за которой он ухаживал, выглядела куда взрослее-Молодые люди, сидя рядом в уголке, разглядывали альбом, а Евгения Ивановна, вышивая гарусом за рабочим столиком, рассуждала вслух о том, насколько выгоднее иметь свой собственный дом, чем из года в год втридорога платить за квартиру… Многоопытная и умная, она так и поступила! Прежде она снимала квартиру у Голидея, теперь приобрела особняк на Средней Подьяческой – и уже сама сдавала на первом этаже бедным актерам чуланы.

В углу то и дело слышался смех.

– Мама, мама! – закричала Сашенька Колосова. – Он у меня стащил альбом!

– Вот обрежу ножницами его длинные ногти, – пригрозила Евгения Ивановна.