Северная столица - Дугин Лев Исидорович - Страница 50

У него было лицо порочного, разнузданного, злого человека, с брезгливо опущенными углами губ, с набухшими мешочками под глазами, с синевой щек; у него под светским лоском и образованностью, в общем-то, жило одно желание – напакостить ближнему.

– Нет, ты все же оставь его, – настойчиво сказал – Пушкин.

Беднягу оставили плачущего, в растерзанной одежде.

С криком, с гиканьем покатили дальше – свернули на Большую Миллионную, вернулись на Невский, поскакали по Садовой…

– Стой!

Крепкие руки Толстого-Американца теперь выволокли из полосатой будки старика инвалида, с нафабренными усами, с приколотым к груди на ленточке Георгиевским крестом. Старик от страха выронил алебарду из рук.

– Ну-ка, давай: арис-барис-кукопарис!..

– Барин, Христос с тобой, да ты кто?

– Я князь московский, Дмитрий Донской…

– А пачпорт есть?

– Волк!.. – закричал кто-то.

Из подворотни выбежала собака.

Толстой-Американец стрелял, не целясь, – собака рухнула, даже не взвизгнув.

Но уже на выстрел спешили квартальный со своей командой.

– Хватай их, ребята!.. Крути им руки… Ряженые?.. Кто такие?

Но, услышав весьма громкие в Петербурге имена, квартальный изменил поведение.

– Отставить! – скомандовал он. – Олухи, дураки, – кричал он своей команде, – не сметь трогать!.. – И взял под козырек, провожая карету.

Натешившись, поскакали обратно.

– Быть в свете и не быть известным, – поучал Федор Толстой-Американец молодого Пушкина, – все равно что вовсе не существовать. А что нужно, чтобы сделаться известным? Одни предпочитают прослыть дансёрами, эдак ловко вальсировать, как Зефиры; другие желают прослыть сочинителями, даже не умея письма написать; третьи – мудрецами, не имея ни мудрости, ни опыта… Все это не трудно: затверди список сочинений, одних хвали, других ругай, говори о Гомере и Феокрите, положи на свой письменный стол Боссюэта и Дидерота, расскажи несколько исторических анекдотов…

Этот человек был не глуп, был образован, имел наблюдательный глаз и острый ум!..

– Но сам я предпочел стать известным другим путем! – с силой сказал Толстой-Американец. – Не тужи, не плачь, детинка, в нос попала кофеинка… И стал известным!

Его известность обладала неодолимой притягательностью!

Вернулись к особняку Всеволожского.

По мраморной освещенной лампами и кенкетами лестнице, с зеркалами и кадками зеленых растений – Пушкин въехал верхом на лошади. Под аплодисменты и крики браво он осушил, одной рукой держась за луку седла, а другую поднимая все выше и выше, бутылку шампанского и бросил порожнюю бутылку. Зеленые осколки посыпались по ступеням. Гнедая кобыла равнодушно терлась шеей о мраморную балюстраду.

Кутеж продолжался в роскошном кабинете. На позолоченных столиках с мозаичными досками расставлены были батареи вин со свисающими с бутылок на серебряных цепочках щитками.

– Был у нас на борту доктор Бринкен, – рассказывал Толстой-Американец о своем кругосветном путешествии. – Однажды я говорю: доктор, я болен. Он дает мне лекарство. Я говорю: это лекарство горькое. Он дает другое. Но я говорю ему: и это горькое. Наконец привязал его к стулу и напоил всеми лекарствами…

И пошли рассказы о дебошах, хулиганстве, насилии, о том, как пьяного корабельного священника он припечатал государственной печатью к палубе, о том, как научил орангутанга испортить корабельный журнал, обо всех его скандальных приключениях, кончившихся тем, что адмирал Крузенштерн, потеряв терпение, ссадил его на берег где-то неподалеку от Америки.

Компания веселилась. Мальчик-калмык, взятый из астраханских владений Всеволожских, теперь в национальном халате и мягких сапожках, при каждом неприличном слове подходил к виновнику и, радостно улыбаясь, говорил ему: «Здравия желаю!»

А потом затеяли сцены, благо были начинающие актрисы, однако для этих сцен не только театральные, но вообще никакие наряды не требовались: изображали изгнание Адама и Евы, а потом Содом и Гоморру, погрязшие в разврате и пороках…

У Всеволожского компания оставалась до утра. В большом доме с множеством комнат места хватало для всех.

VII

Но в этом же доме Никиты Всеволожского собиралось серьезное общество.

Тогда в гостиной пол устилался ковром с изображением кругов, циркулей, планет, созвездий. Столы ставились в виде прямоугольника, ибо известно: еще до Птолемея прямоугольником изображалась вселенная, – а председатель постукивал молотком, ибо сказано: стучите – и вам откроют, просите – и вам дастся, ищите – и обрящете…

Лампа в гостиной имела зеленый колпак, зеленый цвет – цвет надежды, юности, дружбы. Общество называлось «Зеленая лампа».

Здесь по очереди читали стихи, разбирали театральные новости, произносили политические речи. Все сидящие за столом – между собой равны. Вот важный принцип – равенство.

Сначала занимались политикой.

И здесь осуждали Александра!

– Клиот спас Александру Македонскому жизнь, а тот в гневе убил его. – Это был намек на то, что государь отступил от задуманных некогда реформ…

– Он заключил в темницу философа Каллисфена, ученика Аристофана. – Это был намек на его измену былым либеральным друзьям.

– Да, Александр Македонский отвернулся от верных своих македонцев, он полюбил персов…

Эти достойные люди, друзья Пушкина, настроены были весьма либерально. Таков был дух времени.

Молодой, щеголеватый редактор вестника «Journal de St. Petersbourg», издаваемого на французском языке министерством иностранных дел – Улыбышев, прочитал свое сочинение. Оно называлось «Un reve» – Сон. Вот идет он по городу – но что это за город, неужто Петербург? Вместо дворца самодержца – Собрание представителей; в бывших казармах – школы, академии, библиотеки; в храмах – проповедь в пользу бедных; в судах – чиновники не в иноземных платьях, а в русских кафтанах; в Аничковом дворце – статуи великих, послуживших родине… Великие события разбили наши цепи и вынесли нас в пврвые ряды европейских народов… И главное – но возможно ли такое? – мы читаем, что хотим, и, как во всех цивилизованных странах, высказываем свои мысли, и цензура отменена…

Сон был аллегорический. И, слушая этот сон, молодые либералисты переносились силой воображения из страны рабства и тирании в страну с законно-свободными учреждениями…

Ах, сбудется ли в России этот сон?

А вот еще одно сочинение: «Conversation entre Bonaparte et un voyageur anglais»[44]. И что же следовало из этого разговора? Что в Европе куда как неспокойно… Какая цель у Священного союза? Поход против неверных? Лига монархов против народов?

Но хватит, хватит о политике! Перейдем к театральным делам… И все оживились. Итак – новый спор: кто лучше в роли Эсфири – Семенова или Сашенька Колосова?

– Госпожа Семенова одарена талантом, живым и верным чувством и конечно же не имеет соперниц! – утверждали поклонники Семеновой.

– Но госпожа Колосова дебютировала в роли Эсфири – и восхитила всех совершенством игры и прелестной своей наружностью, – возражали поклонники Сашеньки Колосовой.

Одни восхваляли голос Семеновой, другие – живость Колосовой; одним нравился греческий профиль Семеновой, другим – глаза Колосовой. Обсуждали их декламацию, движения, манеры, спорили и единодушно ругали публику, которая конечно же похожа на некоего прекраснодушного зятя, о котором тесть сказал: он хороший человек, что ни поставь перед ним – все съест…

Барков – вот кто прочитает театральные рецензии… Что же, он готов! Мелодрама «Виктор, или Дитя в лесу»: гостинодворская публика приучила актеров к выбору для бенефисов подобных пьес – с нелепым планом и нелепым действием; в этой пьесе даже батальные сцены не удались. Далее балет «Рауль де Креки»…