Отражение (СИ) - Ахметшин Дмитрий - Страница 28

В этом мире всё ещё каменный век! — ужаснулся Данил, и тут же поправил себя: — деревянный.

Прилипнув лбом к стеклу, мальчишка чуть не пропустил остановку. Дальше они с мамой, кажется, не ездили ни разу. Он проворно выскочил на улицу, озираясь как дикий оленёнок, отправившийся гулять без родителей. На щеке всё ещё пульсировал холодный поцелуй стекла, голова звенела протяжной болью. Казалось, вот-вот снова польётся носом кровь.

Чертёнка нигде не было видно. Должно быть, остался в том мире, ведь он не отражался в зеркале в тот момент, когда мальчик произнёс волшебную фразу. «Что же я наделал! — подумал Данил — Я оставил на произвол судьбы единственного друга!»

Это изрядно подпортило ему настроение. Малыш побрёл прочь, глядя себе под ноги. Возможно, найдя где-нибудь зеркало, он сможет вернуться и забрать с собой Тима.

Он не заметил, что бредёт по проезжей части, где мокрый снег (было довольно тепло) превращался в кашу. Тротуар сверкал разноцветной плиткой так, что детский разум посчитал его лоскутом сна, ковровой дорожкой из кино, но никак не тем, на что можно наступать в грязных ботинках. Поэтому, когда на него чуть не наехала повозка, запряжённая толстоногим меланхоличным тяжеловозом, мальчик воззрился на неё, словно на свалившийся с неба прямо к его ногам метеорит.

— Эй! — закричали вдруг сверху. — Эй, малыш! Забирайся сюда!

Из повозки торчала лохматая голова, словно одуванчик, чудом нашедший лазейку среди грядок благородных помидор и надменных огурцов. Она определённо принадлежала ребёнку.

— Давай же, — сказал мальчишка и, ухватившись за робко протянутую руку Данила, втянул его вверх.

Но прежде чем познакомиться с обладателем руки, Данилу пришлось оказаться лицом к лицу с кучером. Он что-то говорил, и это совершенно не походило на то, что ожидаешь услышать от взрослого.

— Прошу простить меня, — казалось, губы мужчины не шевелятся вовсе, а негромкий звук рождается где-то между щеками. — Дурень, дурень! Едва не задавил маленького человека.

Данил едва удержался от того, чтобы не завопить. Он в упор разглядывал то, чего не мог увидеть с земли или из окон трамвая: лицо мужчины отливало синевой, оно выглядело, как нечто, сшитое из лоскутов кожи многих людей. Глаза слезились, жидкость готова была ринуться вниз по щекам, но вместо этого застывала прозрачной коркой где-то возле век. Зубы редки и похожи на замшелые надгробные камни. Он был одет во фрак с высоким горлом и шапку, которая едва прикрывала бесформенные куски мяса — лишь с натяжкой их можно было назвать ушами.

А потом Данила дёрнули в сторону, и он оказался под крышей повозки, освещённый улыбкой рыжего мальчишки.

— Постарайся не шастать по дороге, — сказал он, не переставая улыбаться. — Дылды довольно неуклюжи. Посмотри, у моего один глаз смотрит вверх, другой вниз. Задавят, и не заметят. Я Фёдор.

Данил представился и сразу, без перехода, спросил:

— Дылда? Это что, твой папа?

— Да нет же, — сказал мальчишка, безмятежно созерцая через окно затылок лакея. — Просто какой-то дылда. Тебя он так удивляет? Посмотри, там, на улице, их сотни! Тысячи! Даже не верится, что рано или поздно они просто прекратят бегать туда и сюда по своим глупым выдуманным делам и станут ездить в повозках только по делам важным, как мы.

Прохожие прикрывались яркими зонтами, не то от солнца, не то опасаясь, что вот-вот хлынет ливневый дождь. Данил нагибал голову, пытаясь разглядеть лица, но без толку. Чудилось что-то зловещее там, под брезентовыми куполами.

— Они что здесь, все такие страшные?

— Да уж не чета нам с тобой. Хочешь яблок? Может, мандаринов? Возьми там, на подносе. Ты откуда взялся?

Данил ничего не ответил. Он был занят созерцанием мира за окном. Повозка мягко тронулась и покатилась, будто сама по себе.

— У вас здесь есть вороны? — спросил он.

Фёдор поднял бровь. Лицо у него было необыкновенно подвижно, словно намалёвано на парусе яхты, который сражается с семью ветрами, дующими с разных направлений. Если он и был старше Данила, то, наверное, лишь самую капельку.

— Ты имеешь ввиду птиц? Да, конечно. А где их нет?

Мальчик засмеялся.

— Ты очень странный. Как будто пришёл пешком из невообразимого далека. Может, ты с крымских берегов? Не знаю каким ветром, но оттуда иногда приносит невероятных людей. У них в глазах плещется море и плавают киты.

— Я… из зеркала. Но вообще-то, я здесь живу. Вон на той улице, такой красный двухэтажный дом. Квартира восемь. В нашем окне стоят высокие вазы и ещё видно мамино пианино.

— И что? Ты первый раз вышел на улицу? У тебя, наверное, там в шкафу спрятано ГРОМАДНОЕ терпение. Надо же, столько лет сидеть дома! А море у тебя в ванной есть? А много дылд у тебя обитает? А, вот мы и приехали! — он посмотрел в окно, где мелькали какие-то переулки, и щёлкнул пальцами. — Слезай, потом поговорим. Добро пожаловать в моё имение, будешь почётным гостем, сегодня и всегда!

Данил несмело поинтересовался:

— А мама с папой твои против не будут?

Но Фёдор уже был снаружи. Неловко держась за поручни и шаря ногой в поисках ступеньки, Данил спустился следом. Карета стояла возле белого двухэтажного дома, отделанного декоративными рыжими кирпичами. Этот дом был похож на свежеиспечённый кекс, уроненный нерасторопным пекарем в мешок с сахарной пудрой. На пороге появился высокий молодой человек с красивым тонким лицом (про себя Данил окрестил его принцем) и замер, важно заложив одну руку за спину.

— Добро пожаловать домой! — звонко провозгласил он, приняв в прихожей у Фёдора пальто и затем потянувшись к куртке Данила. Тот несмело отдал её, сказав:

— Меня Данил зовут…

Реакция последовала мгновенно, и она была такой, что Данил чуть не свалился в обморок: только что он видел лицо, и вот уже может созерцать увенчанную затейливой фуражкой макушку. Склонившись почти до земли, «принц» сказал:

— Мне доставит огромное удовольствие быть знакомым с вами. Мой брат умеет подбирать друзей.

— Брат? — воскликнул Данил, и со всех ног побежал за Фёдором. — Это что, твой старший брат?

— Старше меня здесь никого нет, разве это не очевидно? — небрежно сказал Фёдор и, не разуваясь, ушёл внутрь. — Заходи, не топчись на пороге!

Миновав следом за голосом своего нового приятеля прихожую и гардеробную, где «принц», пыхтя от усердия, пристраивал на плечики верхнюю одежду малышей, Данил влип в густой стоячий воздух, который может быть только в помещении, полном народу. Взрослые… очень много взрослых. Впереди маячила оранжевая макушка Фёдора; малыш протянул руку и хотел окликнуть, надеясь, что тот остановится и подождёт его, но не смог выдавить ни слова. Дылды — про себя Данил начал называть их именно так — восседали на чёрных кожаных диванах или стояли, покачиваясь из стороны в сторону. Все они смотрели на самого древнего старика, которого Данилу довелось видеть в своей жизни. Из всех без исключения глаз текли слёзы. Рты кривились и растягивались, как десять раз уже жёваная жвачка. Старик, так же как и Данил, мало что понимал. Серое его лицо медленно поворачивалось из стороны в сторону, глаза, казалось, целиком заполняли белки, на лбу трепетали жилы, будто провода, которые изгибаются от бегущего по ним тока.

— Кто это? — спросил Данил, догнав всё-таки Фёдора.

— Не знаю, — Федя скользнул мимолётным взглядом по старику. — Какой-то родственник.

— Ты даже не знаешь кто это? Я знаю всех своих бабушек и дедушек. Если бы у меня были прабабушки и прадедушки, я бы знал их тоже.

— Он только появился на свет. Разве ты не видишь? Он больше похож на гриб или на обезьяну, чем на человека.

Влетев в комнату и пропустив следом за собой Данила, у которого глаза от всего происходящего были как у загнанной лошади, он захлопнул дверь. Грохнулся в кресло, раскидав ноги, и с плохо скрываемым нетерпением воззрился на Данила.

— Так ты и вправду не отсюда? Не знаешь элементарных вещей. Расскажи мне. Ты прилетел с неба?