Детектив на пороге весны - Устинова Татьяна - Страница 22

Ну что же, охота, как известно, пуще неволи.

Он тряхнул головой, ощущая собственный тонкий запах, который ему очень нравился, особенно в прокуренных и вонючих институтских стенах, толкнул дверь и вышел в коридор.

Этот этаж назывался «директорским», и здесь, как правило, было не слишком много народу. Коридор и вправду оказался пуст, и он пошел в сторону своей приемной, размышляя о том, какая странная штука жизнь.

Он долго и упорно учился, защищал диплом, а потом диссертацию, и отвратительного качества вьетнамские джинсы казались ему верхом роскоши, а сардельки верхом эпикурейства – и все для того, чтобы оказаться в этом коридоре, всегда напоминавшем ему картинку из медицинской книжки под названием «слепая кишка в разрезе»?! Он просиживал ночи над заданиями, переписывал «Капитал» в тетрадку по философии, дежурил в общежитии с красной повязкой на рукаве и при этом чувствовал себя идиотом – для того, чтобы оказаться в этом коридоре?! Он бубнил на механике, объясняя ехидному преподавателю, почему бочка по плоскости катится именно так, а не иначе, он сдавал зачеты по гражданской обороне, он покупал на остановке пирожок за девять копеек и никогда не мог донести его до общаги, где его можно было запить чаем, – для того, чтобы оказаться в этом коридоре?! Длинном, как мерзкий день, слепом коридоре с черными институтскими полами, со стенами, до половины выкрашенными масляной краской, с обшарпанными дверьми. Только две двери были обиты малиновой кожей, его собственная и директора института академика Тягнибеды.

У Мики девичья фамилия была Тягнибеда, и это очень смешило Валентина Певцова. Вполне замечательная такая малороссийская фамилия!

Сказочная фея с фамилией Тягнибеда – это просто улёт. Как в комедии.

Он дошел уже почти до собственной двери, уже взялся за витую холодную ручку, на которой, кажется, даже иней выступил – топить-то перестали, а за окнами не Ташкент все же, а апрельская Москва! – когда позади него загремели радостно:

– Валя! Вот хорошо, что я тебя встретил! Зайди ко мне! Зайди ко мне немедленно!

Ему некогда было заходить, ему хотелось быстрее пристроить к делу папку, которую он вчера подсунул Мике в кафе, но не остановиться никак нельзя!

Он помедлил секунду, потрогал подушечками пальцев холодную ручку, состроил радостное лицо и повернулся к своему шефу.

– Валя! Здорово! – Академик и директор института подбежал и с размаху пожал его холодные от ручки пальцы. Ладонь у академика оказалась липкой, как будто он вымазал ее конфетой, и это было противно. – Начальство не опаздывает, оно задерживается?! Так я понимаю?!

– Вы у нас главное начальство, Николай Петрович!

– Ну-ну, какое из меня начальство! – Академик дернул на шее галстук, скособочил его еще больше и посмотрел на Валентина с добродушным лукавством – так ему, видимо, казалось. – Вот ты у нас как раз начальство! Красавец! Красавец! Зайди ко мне!

Певцов помолчал.

– Что-то случилось?

– Ученый совет завтра, вот что случилось! А я еще ни ухом, ни рылом.

Нравилось Тягнибеде представлять некую помесь самобытного ученого с деревенским стариком-лешим. Почему-то ему казалось, что на фоне более молодых и пройдошистых, зато менее талантливых, этим своим обликом он поразит всех, особенно иностранцев.

Всех, и особенно иностранцев, поражал талант академика, и к этому таланту, по большому счету, не нужно было прикладывать никаких внешних раздражителей.

Академик же добросовестно прикладывал.

Певцов не знал хорошенько, где кончается балаганный старикашка и начинается «большой русский ученый», следом за Капицей внесший огромный вклад в теорию сверхпроводимости и в физику низких температур, и подозревал, что академик и сам этого не знает.

Тягнибеда был никудышный организатор, плохой руководитель, отвратительный директор, но – гений, гений!..

Кроме того, он то и дело получал различные международные премии и гранты, содержал семью, в том числе и свою дочь, которая стоила очень дорого, был уважаемым и почетным членом десятка различных европейских академий и пары американских. Обретя в лице Валентина Певцова отличного заместителя, он быстро перестал интересоваться административными делами института и полностью погрузился в свою горячо любимую физику.

Так было лучше для всех.

Певцов управлял, как мог.

На дорогую машину, английские костюмы, итальянские туфли и визитные карточки с серебряным обрезом ему хватало.

Сотрудники – полторы сотни пожилых мужичков, сотни три пожилых женщин и четыре десятка молодых тунеядцев, которые не хотели от жизни ничего, кроме того, чтобы их оставили в покое, – худо-бедно получали зарплату, на октябрьские и майские всласть гуляли по две недели, перемывали кости начальству и истово ненавидели олигархов. Физикой в институте занимался один только академик Тягнибеда, но делал это с исключительным энтузиазмом.

Академик ввалился в собственную приемную – фанерная мебель, оранжевые капроновые шторы, пишущая машинка «Москва» под клеенчатым капюшоном, графин, два стакана и три дисковых телефона – желтый, красный и белый. Секретарша в шали и с красным от холода носом сидела в кресле и читала толстый журнал «Новый мир» за семьдесят восьмой год.

– Здравствуйте, Нонна Васильевна.

– Здравствуйте, Валентин Дмитриевич.

– Что нового пишут?

– Да вот такой роман замечательный… Такой замечательный роман. «Вечный зов» называется.

– Чудесная вещь, – поддержал академик Тягнибеда, усиленно таская себя по приемной за галстук, как будто его таскал кто-то другой. – Вроде бы про инопланетян, да? Ужасная чепуха. Я имею в виду инопланетян.

– Ой, что вы, Николай Петрович, это про Сибирь, про белобандитов и еще…

– Ах, ну да, ну да!.. Куда же я это сунул? Нонна Васильевна, куда вы дели приглашения от Колумбийского университета?

Секретарша привстала со стула и тревожным взором обвела приемную, словно приглашения представляли собой парочку книжных шкафов.

– Что ж вы, Нонна Васильевна?!

Валентин Певцов подошел к окну и стал смотреть на улицу. Внизу была стоянка и несколько старых академических лип, которые ему очень нравились.

Он стоял и думал про то, что скоро лето, и еще про то, что этим летом он будет далеко отсюда. Там, где нет никаких лип.

И он даже слегка грустил из-за этого.

Академик сам себя утащил за галстук в кабинет, и его вопли доносились теперь оттуда:

– А! Вот же они! Нонна Васильевна! Не ищите! Они у меня. Валентин Дмитриевич, Валентин Дмитриевич!

– Да, Николай Петрович?

– Вот же они!

– Что вы потеряли, Николай Петрович?

– Ничего я не потерял, а это две замечательные работы! Мне прислали их из Питера. Молодые работы, да ранние. Я хочу, чтобы вы прочли и дали свое заключение. Быть может, имеет смысл пригласить авторов и включить их в мою группу.

Во всем институте работала только одна «группа», которую возглавлял сам академик. Молодым и среднего возраста дарованиям в этой группе отлично платили, Певцов заботился об этом лично. Покупалось дорогое оборудование, их отправляли на европейские конференции, для них выписывали специальные журналы и проводили семинары.

– А приглашения?! Приглашения нашли?!

– Какие еще приглашения?!

– В университет.

– Бог мой, какой университет?! Валентин Дмитриевич, займитесь этими работами! Как там моя дочь? Я сто лет ее не видел!

– Все в порядке, спасибо.

Старый хрен наверняка решил, что заместитель вскоре станет и его зятем, и институт, таким образом, перейдет на «семейный подряд».

Скоро все будет кончено, и издалека ему весело и сладко будет вспоминать, как он всех обвел вокруг пальца!

Но до этого нужно дожить – сцепив зубы и сжав кулаки, стараясь не обращать внимания на окружающих его придурков и на старые липы за окном, заставлявшие его быть сентиментальным!

– Вы хотели что-то узнать у меня об ученом совете, Николай Петрович.

– О совете? Ах да! Впрочем, нет. Вам нечего там делать, дорогой Валентин Дмитриевич! Нам обоим известно, что вы отличный администратор, но наукой в этом месте буду заниматься я, и только я!..