Эффект Эха (СИ) - Граменицкая Елена Владимировна - Страница 20

Родители ратовали за самостоятельность, так ценимую молодежью, но не учли, их девочка, выросшая в тепличных условиях, не повзрослеет. Готовить Оля не умела, от силы чай или кофе утром сварить или яйцо всмятку, питалась на бегу, по выходным столовалась у мамы.

Правда, скоро в жизни Оли появился друг детства, Никита, по какой-то счастливой случайности получивший в наследство квартиру в соседнем доме на Войковской.

«Моя бабуля – просто чудо! Прикинь! Переписала на меня однушку, а сама переехала к родителям»

Когда-то Никита и Оля росли в одном дворе на Кутузовском проспекте. Менялись формочками и совочками в песочнице, иногда дрались, но понарошку, вместе играли в прятки, прыгали в «классики». Никитос водился только с девочками.

Не нравились ему мальчишечьи забавы: носиться по дворам с разбитыми коленками. Он любил «дочки-матери» и «испорченный телефон».

Никита был годом младше, в школе их дорожки мало-помалу разошлись, а потом и вовсе потерялись. От родителей Оля знала, ее друг безуспешно штурмовал Строгановскую академию, потом подрабатывал декоратором в молодежном театре, пробовался в Щуку. Толкался на съемках статистом и даже, благодаря трогательной внешности, получил эпизодическую роль в каком-то женском сериале. Мамы Никиты и Оли поддерживали связь по телефону, на праздники звонили друг другу поздравить и пожаловаться на «нерадивых» детишек. «Нерадивость» детишек была в их одиночестве, в нежелании создать семью и подарить внуков.

И вот однажды вечером Никита появился в булочной по-соседству. Он совсем не изменился внешне, если только одеваться начал с хипстеровким шиком: плащ на футболку с вытянутым воротом, кеды на босу ногу.

Радостный визг Оли оглушил бабушек, заглянувших в магазин за хлебом. Никита подхватил подругу и закружил с ней по залу.

«Чумные нехристи, безобразники, ни стыда, ни совести у нынешней молодежи, нашли место обжиматься…» – под осуждающий шепот Оля и Кит сбежали от старушечьих глаз.

В холостяцкой квартире Кита царил проходной двор, в его личной жизни – хаос. Бесшабашные студенты Щуки и Щепки вместе с дарованиями из консерватории, мальчики, делящие косячок, смеющиеся без повода девочки, меланхоличные художники, загромождающие коридор огромными этюдниками, декораторы, театральные инженю, субретки. Молодая и пока неоцененная богема. Никита для всех находил тихий уголок для беседы, рюмку коньяка и подушку для сна.

Оле он тоже подставил плечо, утер слезы, напоил чаем с вареньем (кто-то принес, уже не помню), отогрел.

Один раз, переступив порог его спальни, она оценила безопасность дружеского секса, потом не раз обращалась за порцией тепла. Грандиозных планов на Никиту не строила, подозревала его в мужеложстве. За руку не ловила, но интуицию слушала.

Спору нет, мальчик красив. В правильных чертах его лица была еле уловимая, ускользающая трагичная надрывность и порочность, так любимая портретистами и фотографами.

Кто с ним спит – не важно, главное, что куличики Кит пек именно с Олей, о чем не преминул известить каждого.

– Моя любимая сестричка, – говорил Никита, обнимал ее за плечи и целовал в щечку. Порой подозрительно нежно.

Да и похожи они были, словно два вороненка, выпавших из одного гнезда. Оба черноволосые, кареглазые, тощие и одинокие. Оба трагично-надрывные.

Вот так, дожив до тридцати пяти, Оля могла поклясться, что не нарушила ни одного маминого завета: не общалась с женатыми мужчинами и все еще ждала любви.

Но стала ли она счастливее, предлагая примитивные тесты, ведя картотеку увлечений?

Счастливее не стала, но отсеяла нежелательные элементы. Взять, к примеру, пьяного соседа в самолете, пересевшего, пока она спала. Ужас! С таким образчиком у нее не могло быть ничего общего. Никогда! Она даже имя у такого не спросила бы, не говоря уже о хобби.

Познакомившись с Антоном, Оля почувствовала страх.

Если представить годами воображаемый и выпиливаемый из фанерки шаблон, в который должен пролезть «прекрасный принц», то Антон …почти пролез.

Небольшой зазор, неоформленный развод нарушал мамино правило – «Берегись женатых»

А может ну его, это глупое правило? Женат – не женат, какая сейчас разница. Люди ошибаются, потом исправляют ошибки.

Та же крестная говорила: « Оля, ты маму слушай, а думай сама. Советовать мы все горазды».

Кто, кроме близкой маминой подруги мог такое сказать? Значит не все так просто, значит и мама не святая? И может быть, не случайно из их жизни пропали Кулешовы?

Детские воспоминания всегда были связаны с дружными посиделками обеих семей, бренчанием папиной гитары, студенческими песнями, вкусными пирогами тети Лены, жены Кулешова.

А потом не стало ни тети Лениных пирогов, ни папиных песен, остался лишь случайно подслушанный скандал на кухне. С тех пор «тема Кулешовых» не обсуждалась ни разу.

Тот самый Свет и есть

Оля припарковалась у ворот Боткинской, купила в ближайшем ларьке яблочный сок, бутылку Нарзана и овсяного печенья, прошла на территорию больницы.

«Прочь тревожные мысли! Настало время добрых дел. А если мама что-то скажет против Антона, спрошу напрямую про тетю Лену»

В одиннадцатой палате картина вырисовалась все та же: кровать Веры Артуровны пустовала, женщина – насекомое висела на ржавых блоках, Римма лежала на кровати, уткнувшись в журнал. Словно главный режиссер забыл сменить декорации.

Дикая мысль промелькнула тогда в Олиной голове: а если вокруг нее вовсе не люди, а куклы, манекены, они замирают, когда она отворачивается, перестают жить, стоит ей уйти, и снова начинают двигаться, когда она бросает на них взгляд.

Подсознание подбросило слово «манекены», сначала вслед уходящей Марине, и вот опять, в больнице.

В одной научной статье была интересная теория о так называемой «квантовой вселенной», которая существует лишь в воображении наблюдателя – человека. Нет наблюдателя – нет и вселенной.

Вот и сейчас, Оля закрыла глаза, ничего нет, открыла и снова, по памяти воссоздала знакомый мир.

А если память сбоит, то и мир собирается разный? Каким он будет сегодня?

От нелепой догадки у девушки даже голова закружилась, Оля прислонилась к косяку двери (вот так люди сходят с ума), выдавила из себя:

– Простите, а Вера Артуровна…

«Манекены» тут же ожили, задвигались, заскрипели.

– На физио повезли, скоро вернут, – пояснила Римма, закрыла журнал и нагнулась, ища тапки.

Не желая выслушивать очередную лекцию о бессердечных родственниках, Оля шагнула в коридор и прикрыла за собой дверь.

Ее остановил оклик Риммы.

– Подожди! Надо поговорить.

Тяжело вздохнув, Оля замерла в предбаннике, наблюдая, как девушка бодро соскочила с кровати и уже почти не хромая вышла в коридор.

– Виновата я перед тобой. Бес попутал. Не разобралась сначала, – сказала Римма

Олю всегда удивляли люди, которые сразу переходят на «ты», простота их хуже воровства.

– И что изменилось сейчас? – спросила Оля и натянуто улыбнулась.

Узкие глазки Риммы смущенно забегали.

– Пал Михалыч рассказал, ты ее на улице нашла и в больницу привезла. Так?

– Допустим.

– Поэтому прощения прошу, что зря наехала. Решила, родственница. Вот и…

– Не ты решила, я сама такой назвалась. Ладно, забыли. Вижу, нога уже не беспокоит?

На щеках девушки появились ямочки.

– Да, скоро выписывают, в следующий понедельник.

– Здорово…

К чему этот разговор?

Оля оглядела пустой сестринский пост, шагнула к диванам, до которых не доковыляла еще ни одна бабушка.

Римма послушно потянулась за ней. Присела рядом.

– Оль, у меня вопрос. Ты только ничего лишнего не подумай. У тебя с Антоном Сергеевичем что-то серьезное?

Ольга так и застыла с приоткрытым ртом.

– Ой, я как всегда! Без предупреждения, – смущенно сказала Римма. – Дело в том, что я с его женой знакома. Мы живем по соседству, раньше дружили, потом как-то жизнь поменялась. Иногда перезваниваемся, болтаем о пустяках. Сюда в травматологию она меня сосватала, по знакомству. Сказала, хорошие врачи.